Алесь Адамович – "Врата сокровищницы своей отворяю..." (страница 18)
И все же сам характер рассказов, настроение, которое царит в произведениях этих, найдено было художником еще тогда — в основном в 1916—1921 годах.
Каждый из названных здесь рассказов несет в себе тонкое лирическое настроение (опять назовем его «чеховским»), которое создается, кажется, не словами, не фразами, а самой действительностью: художник нам ее показал, живую человеческую действительность, уголок жизни, души чьей-то уголок, а сам как бы отступил в сторону. Отступил и смотрит с потаенной печалью — на жизнь человеческую, на нас, читателей, да и на себя самого. Потому что пока ты над чужой судьбиной печалишься или размышляешь, человек, твоя жизнь идет, мчится, тот же беспрерывный поток куда-то несет и ее!
«Мисюсь, где ты?..» — уже сколько лет звучит не переставая та чеховская нота, звук тот, замирая.
В рассказе М. Горецкого 1913 г. «Цвел жасмин» так даже просто повторяется концовка «Дома с мезонином».
«Прошло немало времени, на другом жизненном пути очутился я, много других людей повстречал, но до сих пор время от времени появляется передо мной нежно-любимый образ маленькой чернявой евреечки с печальным взглядом черных глубоких глаз.
— Муся, Муся...»
Однако минула война, были окопы, близкая смерть ранение. Затем госпитали, лечение в Железноводске...
Настроение углубляется, становится действительно собственным чувством и открытием: вдруг ощутил молодой писатель, как житейские бури ускоряют время, отсюда — особенное желание остановить мгновение, вот это мгновение, секунду, потому что бег времени необратим...
В Железноводске написал он рассказы «Томится сердце» (первая половина 1917 г.) и «Габриелевы посадки» (сентябрь 1917 г.) — особенно сильные по настроению (от них после невидимая линия протянется — в Вятку, в Песочню, к последним, самым печальным и горьким записям писателя).
Есть в народе обряд — девушки зовут, «кличут весну». Рассказы эти — тот же «зов». Весну свою призывает, но ту, что минула, что в прошлом. И еще — в ту сторону «зов» (и как бы эхо оттуда), где Беларусь, от которой он впервые так далеко.
И потому вспоминает свою мать, увидев случайно встреченную пожилую женщину («Томится сердце»).
«Буду смотреть на красивые просторы, на лес на горах. Он издали кажется травой, напоминая луг в Белоруссии».
«Томится сердце мое: она так похожа на мою мать. Такое же родное, морщинистое, болезненное лицо».
Вспомнился рассказчику старик Габриель («Габриелевы посадки»), после которого остались в родных местах на дорогах деревья, им посаженные...
Жил человек бестолково, ни себе, ни людям от него радости не было...
«Жил на свете грешник, дебошир, пьяница, картежник и гуляка. Еще сызмала отравлял жизнь своей тихой, доброй матери и гордому, своенравному отцу. Учился и недоучился. Хотел продать душу черту, но черт не пришел брать ее, и тогда он перестал верить богу и ксендзу. Загубил славную кузину — съехала в белый свет и, говорят, ушла в монашки. Пытался покончить самоубийством, но врачи спасли его. Женившись на дочери приехавшего неизвестно откуда однодворца-старовера, успокоился и занялся общественными делами: поссорился с начальством, нагнал страху на торгашей, а крестьян замуштровал, гоняя по разным «присутствиям», добиваясь справедливости, и кончил тем, что ужасно запил...»
И все же осталось нечто на земле — даже от Габриеля. Деревья, которые он, став совсем нелюдимым, садил у дорог, «...ласкают в хорошую весну глаз людской, летом дают подорожному и нищим приятную прохладу — и шумят-шумят — поют песню вечности...»
И опять свое, затаенное: «Лечу мыслью к краю родному, к посадкам тем у дороги.
За тысячу верст вижу их...»
«...Посадки, посадки жизни моей! Где вы?»
Какой законченный все же путь прошел человек и писатель Максим Горецкий!
При всей трагической незавершенности, оборванности его жизни.
Потому что действительно целостная натура он — этот крестьянский сын и законченный интеллигент (в лучшем смысле этого слова).
Вся жизнь — ощущение, мука, что не успеет, не сможет, обстоятельства не позволят сделать то, что мог бы, должен — свои «посадки» оставить на земле, на человеческих дорогах.
Вся жизнь — мысль эта, мука.
Особенно в письмах его к жене и детям. В вятском горько-ироническом дневнике «Леониуса Задумекуса»:
«И поедешь ты в золотом челне на остров Патмос («Патмос» — как раз и означает в письмах, дневнике Горецкого литературное дело, «Парнас».— А, А.).
Воспоминания привязчивы.
Почувствовал себя блаженненький согретым.
Вспомнил мать свою...»
«Почки беспокоят блаженненького. Что это за болезнь? Спокойствие, спокойствие, гражданин Задума! Жизнь твоя прожита. Кому нужно твое здоровье?»
«Весь тот вечер будет играть в саду музыка.
Будешь ты лежать и будешь слышать.
Будешь готовиться к новой битве.
И оплакивать проигранные битвы.
И будешь то подниматься, то опускаться на волнах думанья своего, и ощущения своего, и жизни своей»
И в то же время (1931 —1932 гг.) завершает «Виленских коммунаров», возвращается к подвижническому труду над «Комаровской хроникой»...
Необычайная верность себе, таланту своему, преданность большой литературе — вот что делает целостной оборванную судьбу и путь Максима Горецкого.
***
Революция 1917 года, которую М. Горецкий ждал и угадывал — сначала февральская, а затем Октябрьская, ворвалась в жизнь как очистительная буря.
Для М. Горецкого 1917 год был ответом на многие мучительные вопросы жизни той поры.
Горецкий пережил и возненавидел империалистическую бойню, войну, он знал, о чем мечтают, к чему стремятся малоземельные крестьяне; его мучила, пусть и более «интеллигентская», но тоже большая забота — о судьбе национальной культуры, языка.
Революция ответила на эти вопросы, заботы: братаньем на фронтах, а затем большевистским манифестом о мире между народами, выступлениями рабочих, левой интеллигенции, крестьянства...
В «Комаровскую хронику» немного позднее попадут такие материалы, документальные записи:
«Летом вновь уехал он на позиции, на западный фронт, перед наступлением Керенского. Видел Прокоп на фронте Керенского, как он здоровался с солдатами, призывал наступать, ездил в автомобиле сквозь солдатскую толпу. В толпе кричали: «Мертвому свобода не нужна!»
Началось братание с немцами. Артиллерия стреляла по братающимся. Пехотинцы нападали на артиллеристов и били их...»
Это — глазами «Прокопа» (старшего брата Максима Горецкого Порфирия Ивановича).
А вот так видит «Лаврик» (младший брат — Гаврила Иванович):
«Лаврика вызвали по геометрии, но было не до геометрии... У всех приподнятое настроение. Бежит Устинов, подает Лаврику руку: «Поздравляю — царь отрекся...» Все — верят, не верят. Буйный восторг охватил Лаврика и всех. Но учителя осторожничали, вели себя сдержанно. Ученики собрались в классе рисования, читали газеты. Инспектор Пуйде не разрешал читать. Не слушались, не расходились. Лекции сорваны. Революция пришла!..»
«И вот — манифестация... Директор уговаривает разойтись... Произнес речь воинский начальник Лейтнер: за крестьян и всякую чушь. Выступал Креер: «Революция только начинается... Бескровных революций не бывает...» Молебны за павших революционеров. Евреи молились отдельно. Присяга Временному правительству. Весть, что Вильгельм в Германии убит. Крестьяне на рынке ничего не понимают.
12 марта ученики у себя на квартире уничтожили портрет царя и генерала Иванова. Лаврик видел, как они чего-то стыдились. Возникла мысль идти в деревню «проповедовать». Издавать журнал».
И в Малой Богатьковке («Комаровка») в округе революция разбросала свои искры. М. Горецкий запишет в «Комаровской хронике»:
«В Комаровке старые люди находили примету, что скоро окончится война. Когда была японская война, то светлых зарниц не было, а потом, перед окончанием японской войны, они появились. И теперь так: все их не было, а теперь есть они. Светлая зарница появляется перед днем — светлая, светлая звезда, большая».
«В понедельник (16/Х) приехал Кузьма (под именем Кузьма Батура или Левон Задума в «Комаровской хронике» — сам Максим Горецкий). В то же время приехали Роман и Прокоп, под вечер. Сначала Роман в хату вошел, а за ним и Прокоп в своей длинной шинели. Не успел Прокоп переступить порог и сказать что-нибудь отрицательное о войне и сочувственное о большевиках, как отец, вместо того чтобы обрадоваться, что все сыновья собрались вместе, вдруг разозлился, стал ругаться, напал на Прокопа и едва не выгнал его из хаты за большевистские разговоры. Он хотел воевать... А они все, и Роман, и Кузьма, и Прокоп, были за большевиков, не желали воевать...
В тот же день, когда приехали Роман с Прокопом, было вечером у Микитовых собрание. И Кузьма пошел. Карп был уже там. И хотя о большевиках знали мало, но сделали все «по-большевистски» сами, а Кузьма помогал. Проголосовали за то, чтобы вырубить на дрова половину Комаровского леса вдоль своего поля...
...Тем временем разрушили панский двор в Пьянове. Паны прослышали, что собираются их бить, и удрали ночью в Яму... Ходили слухи, что у панов в склепе спрятано оружие. Павлик Воевода из Хорошего говорил, что даже пушка там спрятана. Пошли толпой искать».
Далее приведем воспоминания Гаврилы Ивановича Горецкого об этом чрезвычайно важном периоде жизни писателя: