Ковровой дорожкой – кровавой – к последней черте.
И только Он знает, чем кончится эта осанна,
И чаша страданий и славы испита до дна.
Его воскресение светлое вскоре настанет.
Но те, что кричали «Распни!», не умрут никогда.
«Пока мы танцуем в клубах и пьем в кабаках…»
Пока мы танцуем в клубах и пьем в кабаках,
В Великую пятницу Христа распинают в Иерусалиме.
Можем ли мы повлиять на это? Никак!
И чашу Господню опять не проносят мимо.
Значит ли это, когда кого-то корежит от боли,
Что те, кто не попал случайно под жернова судьбы,
Имеют право и дальше пребывать в эйфории от воли
И безнаказанности, рукою достав до звезды.
До Вифлеемской! И сняв ее с неба морозного,
Налепив на лоб для сияния или на бравый погон —
Думают, что никогда не окажутся в куче навозной,
И не сгинут бесславно без напыщенных похорон.
Кто откинет им камень в день третий на праздник весенний?
Зря копили запасы, хоть знали – в конце их пути
Всё окажется бесполезным, кроме Его воскресения,
Но не каждый готов к жизни вечной свой крест донести.
«Зло снова порождает зло…»
Зло снова порождает зло
И нет в конце тоннеля света.
Немому не хватает слов
Понять безмолвие поэта.
И нет конца людской крови,
Закат умыт багряной пеной.
И воли нет. И нет любви —
Переступить через пределы.
И сердце плачет и болит
О каждом ангеле взлетевшем.
Но Русь пока еще стоит,
И меч в руках ее – безгрешный.
«Я не помню, когда она была для меня живой …»
Я не помню, когда она была для меня живой —
Может, в детстве, когда все живы и смерти нет.
Только страх потери сжигал изнутри ножевой —
Все уйдут и забудут, все смертны, и прочий бред.
А потом – пусть мертвые хоронят своих мертвецов —
Ошибешься – и станешь заживо здесь умирать.
Вот тогда и становятся мертвыми деды вместе с отцом.
А потом и бабка, а следом – конечно, мать.
И уже не помнишь, когда ты сам был живой —
Может, в детстве, когда все живы и смерти нет.
Только плачешь как будто по мертвому вместе с душой.
Не рыдай Мене, Мати, – спорит душа в ответ.
«Ад ликует – одержал победу…»
Ад ликует – одержал победу,
И душа уходит в горизонт.
Там на кромке меж землей и небом
Сыплет дождик стрелами сквозь сон.
Колет, ранит, задевает больно
И морозит холодом лицо.
В этой неприютности невольной —
Вся земля не пухом, а венцом.
Как бельмо, белесым небо станет,
И оглохнет ко всему окрест.
Или, Или! Лама савахфани? —
Стонет каждый крест.
«Сразу вспоминается старец Паисий …»
Сразу вспоминается старец Паисий —
Как свет небесного фонаря спускается ему на ладонь,
Освещает путь. Старец отмахивается — 
