Алена Орион – Двойное алиби (страница 16)
— О? Неожиданная озабоченность, брат. После твоей пламенной речи в библиотеке я думал, ты возьмёшь на себя труд забыть о её существовании.
— Я не могу игнорировать фактор, который может испортить всё расследование, — жёстко парировал Доминик. — Она импульсивна и непредсказуема. Может спугнуть вора или сама угодить в беду. И тогда на нашей совести будет… — он запнулся, — будет лишняя проблема.
Себастьян смотрел на него долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказал. Потом развеял напряжение своей обычной лёгкой улыбкой.
— Ну, будем надеяться, она проявит благоразумие. А если и появится, то не на моём пути. Надеюсь.
В словах брата не было лжи. Но была недоговорённость. Доминик почувствовал её кожей, как изменение атмосферного давления перед бурей. Но что он мог сказать? «Я подозреваю, что ты что-то затеял»? Без доказательств это было бы паранойей.
— Хорошо, — согласился он, скрепив решение коротким кивком. — Действуй.
Доминик наблюдал, как брат поднимается, насвистывая, и направляется к двери. На пороге Себастьян обернулся.
— Удачи с Эшфордом. Надеюсь, он подарит тебе захватывающий день, полный слежки за тем, как богатый бездельник проигрывает состояние в карты.
— Удачи и тебе, — сухо ответил Доминик.
Дверь закрылась. Доминик остался один в тишине кабинета, нарушаемой лишь тиканьем часов на камине. Он подошёл к окну, глядя на мокрые крыши Лондона. Где-то там был вор. Где-то там был таинственный лакей.
И где-то там была Элеонора Вестбрук. Одна. Без подготовки, без защиты, без понятия о том, во что она ввязалась.
Он с силой стиснул руку на подоконнике. Это не его забота. Её безопасность не входила в его обязанности. Напротив, она была помехой, которую следовало устранить, выиграв это дело.
Но почему-то образ её лица — не насмешливого, а того, ошеломлённого и яростного после его слов в библиотеке — не давал ему покоя.
Ваше "расследование" — это самоубийство.
Возможно, он был прав. Но если что-то случится с ней из-за этой её авантюры… мысль, острая и неприятная, вонзилась ему в бок, как шпага.
Он резко отшатнулся от окна, вернулся к столу и снова взял досье на Эшфорда. Ему нужно было сосредоточиться на фактах. На логике. На том, что он мог контролировать.
А всё остальное — включая настойчивую, тёмноволосую помеху, которая вторглась в его жизнь, — следовало выбросить из головы.
Слежка была наукой о тишине, терпении и предвидении. Доминик Блэквуд считал себя её адептом, а лорда Редмонда Эшфорда — живым, дышащим учебником по тревожному поведению. К одиннадцати утра, после бессонной ночи за досье, Доминик уже знал расписание своей цели с точностью, которой мог бы позавидовать личный камердинер лорда.
Он занял позицию в скромной кофейне напротив клуба «Карфаген», заказав чёрный кофе, который стоял нетронутым, постепенно превращаясь в тёмную, холодную лужу. Газета «Таймс» в его руках была не чтением, а ширмой. Его взгляд, острый и неспешный, фиксировал каждую деталь.
Ровно в 10:45 дверь клуба распахнулась, выпустив Эшфорда. Доминик мысленно составил каталог:
· Внешний вид: Безупречный, но с налётом ветхости на манжетах и локтях. Игра красиво одевает, но не обновляет гардероб.
· Поведение: Взгляд, скользящий по толпе не как у человека, ищущего знакомых, а как у того, кто проверяет, не следят ли. Пальцы нервно постукивают по карману, где угадывался контур портсигара.
· Походка: Лёгкая, пружинистая неуверенность — классический признак долгой ночи за зелёным сукном и неопределённого баланса в банке.
«Играл до утра, — констатировал про себя Доминик. — И не выиграл. Идеальная почва для отчаяния. Или для очень странных побочных занятий».
Слежка началась. Эшфорд направился не в сторону игорных домов Сохо, а на восток, в Сити. Это уже было интересно. Доминик растворился в утренней толпе, становясь частью городского пейзажа — тенью, отбрасываемой высокими зданиями.
Помехи, как и положено в Лондоне, были живописны и абсурдны.
Помеха первая, ботаническая: у лотка с цветами дородная торговка с лицом, напоминавшим добродушную, но настойчивую булку, загородила ему путь.
— Для особой леди, сэр? Хризантемы говорят о преданности! — просияла она, тыча ему под нос охапку жёлтых соцветий, пахнущих осенью и надеждой.
Доминик, не отрывая глаз от спины Эшфорда, скрывавшейся за спиной водоноса, отрезал ледяным тоном, не предназначенным для дискуссий:
— Я ботаник. Изучаю сорняки. Ваши — культивированы. Неинтересно.
Он обошёл её,оставив торговку с разинутым ртом и чувством, что её жизненное призвание только что было хладнокровно растоптано.
Помеха вторая, фаунистическая: Рыжий кот аристократических кровей и подозрительно пушистого вида, греющийся на солнцепёке низкой ограды, решил, что движущаяся мимо тёмная фигура — либо угроза его владениям, либо потенциальный источник ласки. Он шлёпнулся Доминику прямо на ботинок и принялся тереться мордой о голенище, издавая звук, похожий на работу маленькой, довольной паровой машины.
Остановиться было равносильно провалу. Доминик, не сбавляя шага, аккуратно, но с недвусмысленной твёрдостью поддел животное носком сапога и водрузил обратно на камень, продолжив движение. Кот, оскорблённый до глубины своей пушистой души, фыркнул ему вслед струйкой пара в холодном воздухе.
Поведение Эшфорда складывалось в странную, нелогичную мозаику. Он зашёл в солидный банк «Ллойдс» и вышел через двадцать минут с пустыми руками и ещё более напряжённым лицом. Затем последовало томительное сидение на скамейке в сквере, где он выкурил одну «Монтекристо» за другой, а его взгляд беспокойно метался между часами и входящими в здание суда людьми. Ни намёка на скупщика краденого. Ни тени сделки. Только нервное, выжидательное напряжение.
Кульминация, лишённая всякой криминальной романтики, наступила в узком, пахнущем сыростью и мочой переулке у собора Святого Павла. Эшфорд, наконец, оглянулся с жестом, в котором было больше привычной паранойи, чем настоящей осторожности, и юркнул в арку.
Доминик дал ему тридцать секунд, затем бесшумно двинулся вслед, прижимаясь к шершавой кирпичной стене. В глубине, в колодце тусклого света, Эшфорд говорил с невзрачным мужчиной в очках и потёртом пальто. Обмен был быстрым, тихим, лишённым театральности: конверт из внутреннего кармана Эшфорда на аналогичный конверт из портфеля незнакомца. Ни блеска драгоценностей, ни намёка на торг. Только бумага. Только информация.
И тут науку Доминика чуть не предал её главный враг — человеческая непредсказуемость в лице уличного мальчишки-чистильщика.
— Блеск гарантирую, сэр! Вижу, вы человек серьёзный! — голос, звонкий и нахальный, разрезал тишину переулка прямо у его уха.
В глубине арки разговор оборвался. Два силуэта резко обернулись, застыв. Время сжалось в тугую пружину.
Доминик не повернул головы. Он медленно, с преувеличенной casual-невозмутимостью, поправил шляпу, закрывая лицо полями, и склонился к мальчишке. Его голос, низкий и без единой дрожи, выдохнул слова так тихо, что их услышал только адресат:
— Секретная служба. Исчезни. Если хочешь, чтобы твои ноги продолжали носить тебя.
Глаза мальчишки, быстрые и испуганные, как у загнанного зверька, метнулись от его ледяного взгляда к ящику с щётками. Он не сказал ни слова. Просто схватил свою скамейку и умчался, его босые ноги зашлёпали по мокрому камню, звук быстро растворился в городском гуле.
Когда Доминик рискнул взглянуть из-под полей шляпы, переулок был пуст. Две тени растворились, как и не было. Но вывод, холодный, тяжёлый и окончательный, уже сформировался в его сознании, отчеканиваясь с каждой удаляющейся секундой.
Лорд Редмонд Эшфорд. Игрок. Должник. Курильщик «Монтекристо». И — идеальная ширма. Его нервозность — не от совести вора, а от груза иной тайны. Его долги, возможно, плата за молчание или ширма для доходов из иного источника. Его «странное поведение» на балах — не поиск добычи, а наблюдение. Слежка. Шпионаж.
Он не был вором. Он был красной селёдкой, выкрашенной в столь яркий цвет, что на неё невозможно было не клюнуть. Чувство, осевшее в груди Доминика, не было разочарованием. Это было холодное, безжалостное раздражение. Он потратил драгоценный день, силы, безсонную ночь на призрак, на ложный след, в то время как настоящий преступник, вероятно, готовил следующий ход. А его брат… где был в это время Себастьян? Добился ли он большего?
Вечерний Лондон встретил его сырым, пронизывающим ветром с Темзы. Усталость, тяжёлая и липкая, оседала на плечах, но она была ничто по сравнению с гложущим чувством потраченного впустую времени. Возвращаться в пустой, тихий офис, где на столе ждали нераскрытые досье, не хотелось. Ему нужно было топливо. И минута тишины, не отягощённой анализом улик.
Он зашёл в кафе «У Беранже» — непритязательное место недалеко от Трафальгарской площади, где кофе был крепким, а клиенты слишком усталыми, чтобы интересоваться соседями. Запах свежемолотых зёбер и тёплого, подрумяненного хлеба на мгновение смягчил железную хватку напряжения. Он направился к прилавку, намереваясь взять кофе с собой, и…