Алена Михайлова – Время жить заново: Лён и Лёд (страница 5)

Всю неделю я посвятил заключительным занятиям и душевным разговорам со студентами. Лавинии я не писал – всё поручил команде. Но забыть её оказалось невозможно.

Я подключился к эфиру мастер-класса, не зная, сможет ли она держаться перед камерой. Затея была рискованной – репутацию Академии могло подпортить. Но, конечно, когда предлагал ей сотрудничество, об этом не думал.

Лавиния выглядела так, будто родилась в этой среде: простое бежевое платье, ромашки в волосах; вокруг ткани, ленты, нити – её мир, её стихия.

Но главное – глаза.

В них светилось что-то тёплое, искреннее.

– Процесс создания куклы – исконно женское занятие. «Я прошу всех мужчин выйти из эфира», —сказала она.

И исключила меня.

Из моего же эфира.

Великолепно.

Я позвонил Алисе.

– Ты можешь проследить за трансляцией? Я переживаю…

Алиса вздохнула, но согласилась – пообещав, что это мне дорого обойдётся.

Я остался один в абсолютной тишине. Дом, погружённый в мягкие сумерки, вдруг стал слишком просторным, почти пустым. Солнце садилось, тени на стенах удлинялись, будто пытались меня догнать. В такие минуты тишина становилась слишком громкой, а мысли – слишком навязчивыми.

Я поймал себя на том, что снова думаю о Лавинии. Слишком часто для человека, которого видел всего пару часов. Это раздражало не меньше, чем собственная беспомощность перед творческим тупиком, преследовавшим меня последние месяцы.

Чтобы отвлечься, я решил вернуться туда, куда давно не решался зайти – в ювелирную мастерскую. Когда-то это было моё убежище, пространство, где можно спрятаться даже от себя. В последние полгода я открывал дверь лишь чтобы убедиться, что за ней всё так же пусто, как и в голове.

Я вынашивал идею создать нечто особенное. Что-то, что зазвучало бы как правда. Как дыхание. Как то, что нельзя перепутать ни с чем другим. Но сколько бы раз ни брался за карандаш, линии выходили вялыми, безжизненными. Эскизы казались чужими – будто их рисовал кто-то другой.

Лавиния нарушила этот застой. Она вошла в мой день, как порыв ветра, распахивающий окна, даже когда их просил оставить закрытыми. Стоило мне подумать о ней – и что-то в груди сдвигалось с мёртвой точки, болезненно, но освобождающе.

Вот почему я оказался здесь – среди столов, заваленных старыми идеями, пока ещё не признавался себе, что пришёл не работать, а искать её следы в памяти.

Нефритовые глаза, сапфировая холодность, ромашки. Несочетаемое. Но природа сочетала всё это в ней.

Медленно провёл карандашом по бумаге, позволяя линии возникать не из руки – из ощущения, которое давно жило где-то под кожей.

Это должно было быть колье, в котором оживает сама природа: её первородная дикость, её умение быть нежной и опасной одновременно, её красота, которая не просит внимания, но никогда не остаётся незамеченной.

В самом центре я задумал гладкий зелёный камень нефрита – глубокий, словно взгляд человека, который знает больше, чем говорит. Его цвет напоминал густую траву после дождя, когда на рассвете над землёй ещё стоит лёгкий туман. В этом камне было не спокойствие – тишина перед ветром, живая, трепетная.

Чуть выше я расположил сапфир – чистый, холодный, будто утреннее небо над горным хребтом. Он должен был смотреть строго, ясно, почти надменно. Камень, который не отражает свет, а вступает с ним в игру, пряча внутри себя маленькие искры, похожие на звёздные отблески в ледяной воде.

Между этими двумя стихиями – зеленью леса и синевой горного неба – я поместил ромашку. Простую. Настоящую. Как напоминание о том, что самое трогательное – не редкое, а искреннее. Её лепестки я видел матовыми, мягкими, будто покрытыми тонким утренним инеем. Цветок должен был ощущаться живым, таким, который можно сорвать на полянке, если наклониться чуть ниже…

Цепочка колье тянулась от цветка двумя плавными линиями, похожими на лозу или ветви, которые вьются так естественно, как будто растут сами по себе. Они должны были быть тонкими, гибкими, но прочными – как сила, которую не сразу видишь, но чувствуешь, если оказаться рядом.

На концах этих линий наметил маленькие искры – крошечные камни, почти невесомые. Они должны были светиться, как капли росы, осевшие на листве до того, как солнце успеет их согреть.

Я посмотрел на эскиз. Это была история – о горах, о ветре, о хрупком цветке, упрямо растущем среди камней… и обо мне, человеке, который отчаянно пытался поймать дыхание природы в металл и камень.

И впервые за долгие месяцы я почувствовал не раздражение и не усталость, а тихое, уверенное биение вдохновения – живое, настоящее.

Телефон зазвонил, выдернув меня из творческой медитации.

– Тео… – Алиса звучала так, будто увидела чудо. – Лучшая трансляция за всю историю Академии. Сто человек подали заявки, хотя набор не объявляли, а запись эфира еще не вышла. Уговори её на серию мастер-классов.

Я молчал. Внутри медленно распускалось странное чувство – гордость.

За Лавинию.

– Но ты же была против, – напомнил я.

– Была. И передумала. Приведи её. И, пожалуйста… держи ширинку застёгнутой. Девушка слишком хороша, – сказала Алиса и отключилась.

Я снова посмотрел на эскиз и добавил последнюю деталь – маленький бриллиант в центр ромашки.

Капля росы.

Первый луч солнца.

Эскиз колье был готов.

Я надеялся, что, воплотив его в металле, освобожусь от навязчивой мысли о ней.

Но поздно.

Лавиния была не просто вдохновением.

Лавиния была вызовом.

И я был готов его принять.

ГЛАВА 3

ЛАВИНИЯ

Эфир меня совершенно вымотал. Я не ожидала, что виртуальное пространство может так высасывать силы, будто это не онлайн-встреча, а марафон на выносливость. На свои курсы я с трудом набирала тридцать человек, и то – не всегда могла удержать атмосферу. Кто-то отставал, кто-то перескакивал вперёд, кто-то «ничего не чувствовал», что порой вызывало желание начать чувствовать за него.

А здесь – три сотни глаз, влюблённых в процесс, и каждый из них требует внимания.

Три сотни людей, побег которых из эфира означал бы мою личную катастрофу.

Но никто не убежал.

Я пролистывала восторженные отзывы, которые сыпались в чат каскадами – так густо, что уведомления почти не успевали обновляться. Усталость давила на плечи, но тёплые слова вспыхивали, как маленькие искры, разгоняя сумрак в голове. Хотелось просто уткнуться в подушку и спать сутки, но внутри теплилось тихое чувство – будто я сделала что-то по-настоящему важное.

Я взяла телефон и быстро напечатала Марте: «Эфир – бомба».

Улыбнулась, ожидая её фирменных капслочных восторгов.

Через несколько секунд появилось уведомление. Я удивилась – Марта никогда так быстро не отвечала.

Открыла чат.

Это был Тео.

«Поздравляю с дебютом в нашей Академии. Мне передали, что эфир прошёл выше всяких похвал. Наша команда приглашает тебя провести серию мастер-классов в формате летнего лагеря. Встретимся завтра и обговорим условия сотрудничества. В 15:00 удобно?»

Я перечитала сообщение трижды.

Неожиданно.

Непривычно.

Слишком… официально.

Но внутри всё же потеплело – как будто кто-то поставил свечу в тёмное помещение. Я не знала, что ответить. С одной стороны, перспектива крупных гонораров подступила сладкой волной. Я уже давно мечтала о собственной мастерской. В моей квартире вещи давно перестали помещаться: ткани жили в коробках для обуви, нитки – в коробках из-под чая, а фурнитура лежала в кухонных шкафах, потому что им не осталось места нигде.

Академия давала шанс ускорить этот путь.

Но…

Но дело было не в финансах.

Тео.