Алена Кашура – Мы – Виражи! (страница 8)

– Сейчас! Подождите! – воскликнула Малинка.

Она вытащила из-под капота свёрток – пачку банкнот, закрученную в полотенце. Мама сунула её в сумку.

– Потом расскажешь, откуда у тебя деньги. А сейчас – на площадь. Там есть стоянка такси, – сказала мама и в последний раз посмотрела на папу: – Антон?

Он не откликнулся. Тогда мама быстро написала записку и прикрепила её к футболке мужа своей невидимкой. На всякий случай.

– Идём, – скомандовала бабушка Роза.

И вместе с мамой и Малинкой побежала к площади, не забыв прихватить увесистую железяку.

Папа остался один, но, похоже, не заметил этого. Он так и сидел, повернувшись к морю. Свежий ветер ерошил его отросшие волосы, закатные лучи солнца отражались в стёклах очков. А папины мысли витали где-то очень далеко.

Глава 10

Больше никогда

– Не бойся, малыш, – дядюшка Жако не отходил от Ломика и всё говорил, говорил, говорил. – Конечно, это ужасно – то, что ты сделал со своей сестрой. Ужасно, что теперь тебе нельзя вернуться домой, к родным. Но ты заслужишь их прощение! Станешь всемирно известным циркачом, заработаешь кучу денег и приедешь в лучах славы…

Ломик слушал, и душа его разрывалась на части. Он не хотел славы, не хотел денег, он хотел одного – вернуться в домик на колёсах. Но как это сделать? Дядюшка Жако прав: после такого не возвращаются.

– Может, потренируешься? – дядюшка Жако ласково потрепал Ломика по макушке и чуть придвинул к нему ножи, лежавшие перед ним на столе. – А вечером выступишь.

Ломик отчаянно замотал головой. Как объяснить фокуснику, что перед глазами у него стоит алое пятно, расползающееся по футболке сестры? У Ломика не было слов. Все слова остались на языке у Малинки.

Дядюшка Жако не настаивал.

– Ладно, молчун, – он снова потрепал Ломика по макушке, но уже не так ласково, – отдохни, а к вечеру будь готов. Иначе как ты заработаешь прощение у семьи?

Ломик быстро кивнул и выскользнул из фургона дядюшки Жако. Яркое южное солнце ослепило его. Когда глаза привыкли к свету, Ломик увидел, что фургоны выстроились в круг на большой незнакомой площади. Посередине, словно на сцене, репетировали артисты.

Там был и Усик. Он отрабатывал трюк – взбирался на спинку стула и смешно скатывался на землю. Ломику захотелось поговорить с клоуном, но тот, заметив мальчика, поспешил скрыться у себя в фургоне. Ломик услышал только, как повернулся замок в двери. Карлик заперся. Заперся от него!

– Усик, – робко позвал Ломик.

По ту сторону двери было тихо, и Ломик понял: Усик ненавидит его, как и Малинка. Конечно, что ещё он заслужил?

У Ломика навернулись слёзы, и мир перед глазами поплыл. Но тут Тиныч установил шершавую доску, заменяющую мишень, где углём были нарисованы неровные круги, и начал метать ножи. Не каждый из них попадал в яблочко. У Ломика внутри всё переворачивалось, когда некоторые вонзались в чёрные полосы, а то и вовсе улетали в стену фургона.

Ломик смахнул слёзы и подошёл к Тинычу.

– Можно?

Он хотел спасти ножи, которые тоже – Ломик чувствовал! – страдали от промахов. К тому же теперь путь домой для него закрыт. Значит, надо становиться циркачом…

– Сначала утри сопли, – огрызнулся метатель и с размаху запустил нож в доску, но опять промахнулся. Правда, он передумал, едва на улице появился дядюшка Жако. – Ладно, бери…

Бросив ножи Ломику под ноги, он ушёл в свой фургон, громко хлопнув дверью. Но Ломик уже забыл и про Тиныча, и про Усика, и даже про тех, кого оставил на парковке в соседнем городе. Весь мир словно отодвинулся и растворился в горячем воздухе. Остался лишь он, семь ножей и доска с неровными кругами. Ломик отправил ножи в цель один за другим. Так, что они выстроились буквой «М».

– Браво, мой мальчик! – дядюшка Жако хлопнул в ладоши.

Теперь он был спокоен: паренёк не подведёт.

А Ломик так и стоял на месте, потому что на шершавой доске, ровно посередине, проступило алое пятно – точно как у Малинки на футболке. Ломик знал: воображение играет с ним злую шутку. Знал – но ничего не мог поделать. Он понял: ему больше никогда не метать ножей.

Ломик забился под дощатое пузо фургона, в котором жил Усик, и разрыдался.

Сколько он так просидел, размазывая по лицу слёзы и дорожную пыль, Ломик не знал. Но неожиданно сверху раздался скрип. Ломик поднял заплаканные глаза и увидел, что у него над головой распахнулся люк. В узком отверстии показались короткие ножки, а через секунду рядом приземлился Усик.

– Тсс! – он приложил палец к губам и глянул через колесо на площадку для репетиций. – Прости, что сбежал. Тиныч запретил мне с тобой разговаривать.

– Почему? – удивился Ломик.

– Не знаю, – Усик пожал плечами. – Но сейчас главное другое. Тебе надо вернуться к своим, Ромка!

– Нет, – Ломик замотал головой. – Не могу!

– Можешь, – Усик погладил его по волосам. – Не бойся, я что-нибудь придумаю.

Его лицо – лицо взрослого на теле ребёнка – сморщилось от жалости. Он уселся рядом. Ломик почувствовал его острое твёрдое плечико. И стало легче, словно половину тяжести маленький человек перевалил на себя.

– Я что-нибудь придумаю, – повторил карлик.

И Ломик ему поверил.

Глава 11

Куда идти?

Викки спустилась в гостиную и нерешительно остановилась в дверях. За столом, между Линой и её мамой, сидел глава семьи Бардиных. Викки непривычно было видеть его в футболке и шортах. Он ходил в костюмах и при галстуке даже в жару. Видимо, на отдыхе решил расслабиться.

Никто не заметил Викки и не пригласил к столу – Лина и её мама с увлечением слушали, как Дмитрий Александрович рассказывает о последней финансовой сделке.

– Да я его в два счёта облапошил. Как младенца! – донеслась до Викки последняя фраза.

Она топталась на пороге, не решаясь пройти к столу, и разглядывала лысину банкира. Лысина была красной, с тремя складками посередине. Викки чудилось, будто это второе лицо Дмитрия Александровича – оно хмурилось, разглаживалось. Только молчало… Викки вздохнула. Пожалуй, она должна была испытывать к этому человеку благодарность. В конце концов, он уладил папины дела. Но почему-то внутри у Викки колючим клубком сидело раздражение.

– Присаживайся, – мама Лины наконец заметила Викки и указала на место рядом с дочерью.

– А! Виктория Вираж, – банкир повернул к Викки щекастое лоснящееся лицо («На поезде не объедешь», – сказала бы бабушка) и со скрипом отодвинул стул, чтобы подняться и поприветствовать гостью. – Ну здравствуй! Рад, очень рад!

Он пожал ладошку Викки толстыми пальцами и галантно помог девочке устроиться за столом.

– Бедняжка! Не повезло тебе с отцом, а? Что поделать, не все в этом мире способны вершить великие дела. Тут нужны силы и, конечно, талант, – банкир поднял бокал и с удовольствием поймал в нём своё отражение. – Жить в домике на колёсах… Ужас! Бедная крошка! Ты правильно сделала, что сбежала.

Викки слушала и чувствовала, как её лицо заливает краска, а уши полыхают, словно их подожгли.

– Я не сбежала, – тихо возразила она.

– Ну конечно, – лицо Дмитрия Александровича расплылось в улыбке. – Скажем так: ты попросила убежища. Ничего-ничего, живи у нас, сколько потребуется. Думаю, этот неудачник не скоро оклемается. А ты… Будешь нам второй дочерью.

У Викки свело скулы – до того противно ей было слышать всё это. «Мой отец не неудачник! Он не неудачник! – хотелось закричать Викки. – И я не сбежала!» Но она лишь улыбалась в ответ и прятала глаза, ковыряя вилкой в тарелке под сочувственными взглядами Лины и её мамы. Даже горничная, наливавшая банкиру вино в пузатый бокал, посматривала на Викки с сожалением.

На ужин подали тушёные мидии, а ещё запечённого гуся, осетра, холодец, салаты и кучу закусок на необъятных серебряных блюдах. Викки не сумела проглотить ни кусочка, кроме трёх мидий, – невысказанные слова комом стояли у неё в горле. Пока Бардины ели и болтали, она пыталась держать лицо и поддакивать в нужных местах. Но под конец не выдержала.

– Извините, голова разболелась, – соврала Викки, когда горничная внесла торт. – Пойду прилягу.

– Бедняжка! Может, дать таблетку? – мама Лины изобразила такое сочувствие, словно Викки грозила по меньшей мере трепанация черепа.

– Спасибо, не стоит, – отозвалась Викки и выскользнула в коридор, но пошла не наверх, а на улицу, во внутренний дворик, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Викки села на лавочку под балкончиком и наконец дала волю слезам. «Я не сбежала, – мысленно твердила она. – И мой папа не неудачник!» Твердила и сама себе не верила, ведь именно эти мысли Викки спрятала глубоко внутри. А папа Лины одним махом вытащил их наружу. Словно содрал корку с затянувшейся раны.

Неожиданно что-то щёлкнуло у Викки над головой, и она замерла – кто-то вышел на балкончик.

– И долго твоя подруга будет торчать здесь? – в голосе банкира звучала сталь и ещё – отвращение, словно речь шла о приблудившейся блохастой дворняге.

– Да, что-то она задержалась, – сказала его жена. – Я столько денег на неё потратила! И ведь мне их никто не вернёт!

– Ну па-ап! Ма-а-ам! – плаксиво протянула Лина. – С Викки не так скучно. И потом, вы же сами говорили, что богатые должны заниматься благотворительностью. А Викки сейчас ужас какая бедненькая…

– Моя крошка, – с умилением прощебетала мама Лины.

Потом на балкончике воцарилось молчание. Похоже, Дмитрий Александрович размышлял. Викки как наяву увидела его складчатую лысину, которая тоже силилась что-то сообразить. Наконец банкир самодовольно хмыкнул: