Алена Егорова – Гарден (страница 3)

Алиса улыбнулась.

– Она угостила меня чаем с лавандой. Не из меню – свой.

Агата поставила миски на стол и села напротив.

– У неё всегда с собой какой-то сбор. Молчит, как ты, но когда говорит – это может быть надолго.

Они ели молча несколько минут. Только ложки звенели о керамику. С улицы доносился редкий крик чаек. Тишина между ними была не пустой – наполненной, как ткань с узором. Алиса вдруг почувствовала, что ей хочется рассказать ещё. О том, как пахло в кафе. Как будто – это важно.

– Там уютно. Как будто кто-то держит за плечо. Осторожно. Я не думала, что ещё могу чувствовать себя частью чего-то. Хоть немного.

Агата не ответила сразу. Только посмотрела на неё. Спокойно. Прямо. Без жалости.

– Может, ты не потеряна. Может, ты просто в пути, – сказала она тихо.

И в этот момент Алиса поняла: это и есть её первый настоящий вечер. Не после, а – заново.

После ужина в доме повисла тихая, спокойная тишина. Серафима спала глубоко, руки сложены на пледе, дыхание ровное. На кухне оставался только мягкий аромат чая и теплота после еды.

Агата мыла посуду, а Алиса стояла у стола, прибирая крошки от хлеба. Она всё ещё думала о кафе, о людях, о Мелиссе – её тихой улыбке, голосе, лавандовом чае.

Агата взглянула на неё через плечо:

– Тебе тем понравилось, да?

Алиса кивнула:

– Там хорошо. Спокойно. И Мелисса, она какая-то настоящая.

Агата чуть улыбнулась. Продолжая мыть, тихо сказала:

– Она сладкоежка. Хотя сама делает вид, что нет. Обманывает даже себя.

Алиса приподняла брови:

– Правда?

Агата кивнула:

– У неё слабость к песочному печенью. Хрустящему, с солью на краешке. Завтра, если хочешь, можем испечь. От тебя – как знак.

– Знак чего?

– Дружбы, – просто ответила Агата, вытирая руки. – Или хотя бы желания быть рядом. Это всегда начало.

Алиса задумалась, потом улыбнулась. Неуверенно, но тепло.

– Я давно ничего не пекла. Наверное, с детства.

– Значит, пора вспомнить, – сказала Агата. – Руки помнят больше, чем разум. Особенно, если это руки женщины Калламир.

Ночь прошла обычно. Тихо. Без происшествий.

Самой первой, как всегда, встала Агата. Её шаги были почти неслышны, но Алиса со временем научилась различать ритм: сначала ванна, потом плита, потом – лёгкое журчание воды, чайник, стук ножа о доску.

За ней, чуть позже, просыпалась Серафима. Бывало, она тихо сидела в кресле и смотрела в окно. Иногда – разговаривала с телевизором, иногда – с кем-то невидимым. Утренние часы были её временем: она казалась бодрее, яснее, почти прежней.

Алиса же вставала последней – обычно от того, что дом уже жил своей жизнью. Сегодня её разбудил голос бабушки и звон посуды: Серафима что-то оживлённо рассказывала, а Агата, судя по звукам, перебирала банки на полке.

Алиса подтянула на плечи тёплый кардиган, подошла к окну и остановилась. За окном был туман. Густой, плотный, как молоко. Мир будто исчез на несколько метров дальше стены дома – ни деревьев, ни дороги, ни даже очертаний забора. Только бледное, рассеянное свечение, как будто солнце тоже заблудилось.

На кухне пахло тмином, маслом и чем-то чуть поджаренным.

– Доброе утро, – сказала Алиса, заходя.

Агата кивнула, не оборачиваясь. Серафима сидела у стола, вся укутанная в шерстяной платок, и сияла.

– Сегодня будет бал, – сказала она серьёзно. – У нас соберутся гости. Будет музыка, и кто-то обязательно сыграет Шуберта. Или, на худой конец, Шопена. Надо только найти подходящие свечи. И отполировать зеркала. Вальс ведь – он требует отражения.

Алиса опустилась на стул напротив.

– А сад?

– Ах да! Конечно! – оживилась Серафима. – Я выведу всех в сад. Он будет как на открытке. Белые каллы, розовые кусты, фонтан… – она мечтательно замолчала. – Главное – успеть навести порядок. И предупредить Эмиля, чтобы не опаздывал.

Агата взглянула на Алису. Без слов. Но в её взгляде было: "Пусть говорит. Это её правда. Это её утро".

– Мы печенье собирались испечь, помнишь? – напомнила она вслух.

Алиса кивнула.

– Да. Для Мелиссы.

– Песочное, – уточнила Агата. – С морской солью и ванилью. Она это любит. Это хороший способ подружиться.

Серафима кивнула одобрительно.

– Девочка из монастыря. Я помню. У неё были белые колготки и голос, будто перо падает.

Агата выложила масло в миску и подала Алисе венчик.

– Начинай. Руки всё вспомнят.

Так они и начали. В доме пахло теплом и чем-то светлым, как будто туман снаружи только подчёркивал уют внутри. Серафима рассказывала, как на последнем балу у неё было платье цвета вина и туфли, в которых "нельзя было не танцевать". Алиса слушала, месила тесто и вдруг ловила себя на мысли, что ей спокойно. Не просто «не страшно». А – спокойно. И это было новым чувством. Почти забытым. Почти – своим.

Серафима, ещё минуту назад воображавшая бал и розы, вдруг замолчала. Она смотрела в окно, нахмурившись, словно впервые его замечала.

– Какой он… плотный, – сказала она тихо. – Туман. Он дышит. Он… живой. В таком можно потеряться. Совсем. Без следа.

Алиса обернулась. Туман и правда стоял, будто врос в землю, клубился и тянулся к дому. Белый, тяжелый, без формы. За ним всё исчезало.

– Надо закрыть окна, – встревоженно сказала Серафима. – Он может войти. Как сквозняк. Он не любит, когда его смотрят.

Агата, не споря, кивнула:

– Хорошо. Сейчас.

Они вдвоём обошли дом: одно окно, другое. Кухня, гостиная, спальня. Действовали быстро, слаженно. Старушка наблюдала, успокаивалась, когда слышала щелчки рам.

Вернувшись, они снова занялись печеньем. Вторая партия уже почти была готова. В духовке пахло карамелью и ванилью. Посуда вымыта. Тесто в миске почти закончилось. Осталось только остудить и упаковать.

Алиса вытерла руки и подошла к буфету. Стала перебирать внизу – пластиковые пакеты, скатки мешков для мусора, какие-то старые пакеты с логотипами из девяностых.

– Пакет… пакет… ага! – воскликнула она и вытащила целлофановый.

Агата, присевшая у духовки, обернулась и усмехнулась – не зло, а тепло.

– Алиса… ты что, собралась позориться?

– А что? – удивилась та.

– Так не угощают людей за доброту. Не в пакете. Не в скомканной пластиковой памяти от магазинов.

– А как?

Агата подошла к буфету и открыла верхний отсек, достала оттуда маленькую, тёмно-коричневую плетёную корзинку, выстланную тканью в мелкий цветочек.

– Вот так. Печенье ещё тёплое, в пакете оно запотеет, станет мягким, утратит хруст. А в корзинке – останется настоящим. Как ты хотела.