Алена Егорова – Гарден (страница 1)

Алена Егорова

Гарден

Предисловие

К ЧИТАТЕЛЮ, КОТОРЫЙ, ВЕРОЯТНО, СДЕЛАЕТ ОШИБКУ

Если вы ожидаете найти на этих страницах историю о том, как добродетель торжествует, а порок получает по заслугам, закройте эту книгу немедленно. Отнесите её обратно в магазин и потребуйте свои деньги назад, даже если вам её подарили. Лучше потратьте время на что-нибудь полезное: например, научитесь распознавать ядовитые грибы или составлять завещание.

Эта книга – не о хороших людях. В ней нет ни героев, ни образцов для подражания. Есть лишь люди, загнанные в угол собственными ошибками, слабостями и обстоятельствами, которые они, увы, не в силах контролировать. Они будут поступать плохо, глупо и трусливо. И у вас может возникнуть желание их осудить.

Не делайте этого.

Их история не заканчивается на последней странице. Она не заканчивается вообще. Нет здесь ни хеппи-энда, ни катарсиса, ни спасительного урока. Есть только тихий, неуютный осадок, который, вероятно, останется с вами надолго. Вы предупреждены.

С наилучшими (хотя и весьма сомнительными) пожеланиями, Алена.

Глава 1

Жизнь с Дмитрием для Алисы не сразу стала кошмаром. Сначала он казался ей выхоженным спасением – сильный, решительный, уверенный. После бесконечной пустоты в глазах отца и мёртвого молчания в доме матери, Дмитрий казался живым и ярким, даже если яркость его была похожа на пламя, которое обжигает.

Он говорил ей, что она – "не такая, как все", что никто её не понимает, кроме него. Он слушал, когда она говорила о прошлом – об умершем брате, об отце, о пустоте. И он вроде бы принимал это, даже если слушал с равнодушным лицом.

Но потом начались удушливые дни.

Сначала он просто кричал. Потом толкал, когда злился. Потом – бил. А после – просил прощения. Умолял. Дарил цветы. Становился тихим, ласковым. Но каждый новый приступ становился всё жестче.

Когда Алиса начала задыхаться в этой клетке, Дмитрий начал давать ей таблетки, "чтобы легче стало". А потом – порошок. Он говорил, что это "просто расслабиться", "все так делают". И она, уставшая, ломкая, постепенно подсела.

Прошли месяцы, может – больше года. Алиса жила, как в пелену: утром – боль, днём – страх, ночью – пустота. Он бил посуду, вещи. Бил её. Иногда – как по расписанию. В зеркале она не узнавала себя, видела незнакомую девушку, по правде, которую было тяжело назвать «девушкой», скорее бледная, пустая, высохшая оболочка. Тень. Мешки под глазами. Неровные зрачки.

Но однажды… всё изменилось.

Это случилось, когда он ударил её сильнее, чем обычно. Так, что на виске появилась кровь. И в этот момент она вспомнила всех дорогих ей людей, которых когда-то потеряла. В тот момент Алиса поняла: если она останется – она исчезнет. Насовсем.

Она дождалась, когда он уйдёт из дома, собрала документы, немного денег, спрятала маленькую пачку тем самых веществ, которые он ей давал – не потому что хотела, а потому что боялась ломки, боялась пути. Она знала только одно место, куда можно было исчезнуть – к бабушке Серафиме, в деревню, где всё началось.

Алиса не попрощалась. Она убежала. Села на попутку. Держала капюшон над лицом. В дороге дрожала, как от холода, хотя было тепло.

Когда она увидела старую вывеску на въезде в деревню – у неё впервые за долгое время потекли слёзы. От страха. И от того, что она ещё жива.

Деревня, в которую вернулась Алиса, словно выцвела за те годы, что она в ней не была. Называлась она Гарден, и стояла на берегу серого, северного моря, где волны бились не столько о берег, сколько о само время. Казалось, здесь ничего не менялось, но приглядевшись – всё было иначе.

Узкие улицы, кривые деревянные заборы, облупленные стены домов – всё дышало тихой усталостью, как будто сама деревня знала слишком много и хотела забыть. Море было рядом, и его солёный запах пропитывал воздух, одежду, волосы. Иногда, когда наступали сумерки, деревня казалась покинутой: огни в окнах были редкими, шаги – тихими, взгляды людей – настороженными.

Центр деревни – небольшая площадь с почерневшей лавкой и старым кафе, в котором пахло кипячёным молоком, кофе и немного – сожалением. Там хозяйничала Инара Астралис, женщина с голосом, будто уставшим от песен. Кафе было единственным местом, где ещё можно было услышать разговоры, смех – пусть и натянутый.

Остальная деревня жила как будто в затянувшемся дыхании. Склад, который давно никому не нужен. Почта, работающая два часа в день. Старые дома, где за шторами прячутся тайны, и люди, которые никогда не задают лишних вопросов.

Деревня окружена густым лесом, который словно смотрит на неё со всех сторон, охраняет – или удерживает. Там, в чаще, ветер звучит особенно – будто знает имена тех, кто ушёл и не вернулся.

И всё же именно здесь, среди этой тишины, Алиса нашла единственное место, где могла начать сначала. Или хотя бы спрятаться от прошлого – до тех пор, пока оно само не пришло за ней.

Когда Алиса впервые за долгое время подошла к дому бабушки, её охватило острое, почти физическое чувство несоответствия. Это был не тот дом, что ждал её в памяти. Не тот, в котором пахло сухими травами, горячим молоком и древесной смолой. Перед ней стоял бледный, уставший силуэт того, что раньше было убежищем.

Деревянный фасад облез, окна смотрели слепо, как пустые глазницы. Крыша осела. Крыльцо скрипнуло, будто несогласно с её приходом. Всё казалось будто слегка перекошенным, смещённым от времени и тишины – дом стал напоминать забытое лицо, в котором угадываются знакомые черты, но которого пугаешься из-за того, как оно изменилось.

Она ощутила холод, не от ветра – изнутри. Ей вдруг стало ясно: дом помнит больше, чем люди. И этот дом не простит забытое.

Но она всё равно поднялась на крыльцо. Рукой коснулась двери. Она дрожала – не дверь. Алиса.

Когда Алиса постучала в дверь, её сердце било так, будто сейчас вырвется наружу. Дом молчал. Пахло сыростью, как после долгого дождя. Минуту никто не открывал. Потом – шорох за дверью. Щелчок. Скрип. И в проёме появилась Серафима Калламира.

Бабушка. Худая, седая, с ровной осанкой и глазами, в которых не было узнавания.

– Вы пришли за каллами? – спросила Серафима, глядя сквозь неё. – Они ещё не распустились.

Алиса не ответила. Просто вошла и закрыла за собой дверь.

Серафима Калламира. Старшая из Калламир. Женщина, чьё имя когда-то произносили шёпотом – как молитву или предупреждение. Теперь её имя забывает она сама.

В прошлом Серафима была будто высечена из мрамора – строгая, осанистая, с гладкими чёрными волосами и глазами цвета выцветшего серебра. Говорили, что в юности она была слишком прекрасна, чтобы быть земной. Преподавала музыку, владела французским языком и цитировала Пастернака.

Никто не знал, кого она любила, откуда брались письма с чужим почерком, и почему она каждый год в одно и то же время уезжала к морю, хотя у самой дом стоял почти у самого океана.

Теперь она живёт в старом доме, где всё напоминает о её былой жизни – фарфоровые чашки, зеркала в золочёных рамах, цветы каллы, высохшие, но не выброшенные.

Она всё ещё носит свои длинные платья. По утрам путает Алису с сестрой, которая пропала много лет назад. Иногда зовёт кого-то по имени – “Эмиль”, но никто не знает, кто это. Может, он и не существовал.

Она смотрит в окно на сад, где уже давно ничего не цветёт, и говорит:

– Вы сегодня не полили белые каллы. Им холодно.

В её деменции есть странное благородство. Она не кричит, не рвёт волосы, не теряет себя в грубости.

Она теряет себя в красоте: в обрывках поэзии, фразах на итальянском языке, в воспоминаниях, которые не отличить от снов.

Её память – как треснувшее зеркало, где отражаются только самые сильные чувства: любовь, гордость, одиночество.

Иногда она думает, что ей снова семнадцать, и ждёт кого-то у калитки. Иногда она говорит, что вчера была на балу. Иногда зовёт мать.

Серафима Калламира – это женщина, чья память уходит так же красиво, как и жила её душа: не вспышкой, а тонкой дымкой, растворяясь в запахе пыльных духов и тени цветов, которых больше нет.

И всё же, даже забыв своё имя, она всё ещё знает, как держать чашку, как слушать вальс, как любить – без памяти, но всем сердцем.

Первые дни были странными.

Серафима жила в доме, как будто в другом времени. Иногда узнавала Алису – на минуту, на час. Вспоминала. Спрашивала, как мама, как отец. Иногда вдруг перепутывала её с сестрой, которой у Алисы никогда не было. Или с собственной матерью.

Алиса ухаживала за ней, как могла: убирала, готовила простые блюда, грела воду, следила, чтобы бабушка пила лекарства. Но это было тяжело. Не физически – душой. Потому что каждый день Серафима ускользала дальше, становилась всё менее собой. Её глаза, порой, были пустыми. Но иногда в них вспыхивал острый разум, и тогда она говорила с Алисой серьёзно, по-настоящему – словно на миг болезнь отступала.

– Ты всё-таки пришла, – однажды сказала она тихо, глядя прямо в глаза. – Ну, теперь не уйдёшь, слышишь?

Это прозвучало, как и обещание, и приговор. Но тяжело было не только из-за бабушки.

Первые дни в доме напоминали Алисе дни после болезни – когда тело вроде бы живо, но всё в нём ноет и горит. Только это была другая болезнь. Та, которую нельзя вылечить аспирином или травами.

Её ломало.

Бессонные ночи. Жар и дрожь. В ушах – звон, в глазах – туман. Казалось, каждая клетка тела кричала, требуя то, к чему она привыкла. К чему её подсадили.