Алена Дрюпина – Жертва короля (страница 2)
– Я перехожу границу, Адо?
– Каждый день.
– Как грубо с моей стороны. Накажешь меня?
Он протянул руку, коснулся мокрыми пальцами тонкой шеи, невесомо скользнул вниз.
– Сначала мне придётся тебя наградить. Ванну вряд ли можно счесть наказанием.
– Если бы тебе приходилось таскать по десять вёдер воды, чтобы кое-кто венценосный погрел в этой воде свою задницу…
– Двести сорок пять.
– …ты бы тоже считал это наказанием, но ходят слухи, что корона даётся в обмен на совесть, поэтому я не жду, что ты впечатлишься. Двести сорок шесть?
Адлар приподнялся, запустил руку в растрёпанные светлые волосы, заставил Радку наклониться ещё ниже, почти роняя в воду, выдохнул, глядя в насмешливые глаза:
– Тебе тысячи казней мало.
Когда луна вышла на середину неба, Радка наконец закончила расчёсывать волосы и отложила гребень из чёрного дерева, с витыми узорами по рукояти. Адлар услышал тихий стук, повернул голову. После получаса разглядывания пляшущего в каменной нише пламени перед глазами плавали тёмные пятна.
– Выглядишь усталым, – заметила Радка. Она больше не заигрывала, не насмехалась. Сидела, закутавшись в свисающее с кресла одеяло и подтянув ноги к груди. – Как прошёл этот ваш ритуал? Твой новый друг в восторге от перспективы умереть рядом со своим королём?
– Сосудам не положено быть от чего-либо в восторге.
– Имени у твоего «сосуда» тоже нет?
– Я не спросил.
Повисла тишина, сочащаяся невысказанным, и на лицо скользнула неприятная усмешка.
– Хочешь что-то сказать – скажи, Рада. Я тебя за это не убиваю, могла уже убедиться.
Рада отвернулась, дёрнула голым плечом. Скинула одеяло, неспешно подошла к вороху одежды на кровати, вытащила за рукав свою рубаху, натянула. Замотала волосы в небрежный пучок, замерла, спросила, не оглядываясь:
– Ты правда ощущаешь его теперь как самого себя?
– Нет.
– Я слышала, это происходит постепенно.
– Ты удивительного много всего слышишь.
– Я слышала ещё кое-что. – Радка повернулась рывком, затянула тугой ремень, и только теперь Адлар понял – злится она по-настоящему. – Что эти ваши «сосуды» тоже начинают чувствовать вас, как самих себя. Видеть ваши сны, мысли ваши слышать. Поэтому им запрещено разговаривать после принесения клятвы. Чтобы бедняжки не рассказали всему свету, что господа маги – те ещё засранцы.
Адлар тихо и медленно выдохнул. Пальцы стиснули подлокотники кресла.
– Рада…
– Уже ухожу, Величество.
Она подобрала туфли, но обувать не стала, понесла прямо так, в руке. Захотелось остановить и приказать одеться нормально – в конце концов, она из королевских покоев выходит, а не абы откуда. Радка угадала его мысли – обернулась от двери, сощурилась:
– Удивительно, чего это ты так из-за него разволновался. Ты становишься кретином, только когда тебя что-то цепляет. Что в нём такого, в этом твоём дружке, что ты ворчишь, как моя столетняя бабка?
– Покиньте мои покои, Радон, – приказал Адлар, остудив голос до того, каким разговаривал на скучных церемониях.
Радка выпрямила спину, поклонилась и вышла, не проронив больше ни слова.
2
Тиль
Когда Тиль был ещё маленький, одноглазая бабка Моривиль говорила: «В день дурной рождён, так и жить будет дурно». Бабка-то была та ещё балаболка, да и присказку свою вспоминала, когда Тиль ей ведро на ногу уронит или туфли её стащит и курам подложит, но, если уж честно – в ту ночь, когда Тиль родился, по деревне такой мор прошёл, что наутро ни кур, ни коров не осталось. Все лежали мёртвые, ни ножом не тронутые, ни чем ещё. Потом-то известно стало, что в соседней деревне на лихого была охота: маги приезжали сцапать да казнить, а тот удрал и таился в погребе у старого Финна, который не совался туда и знать не знал. Кончилось-то всё как водится: поймали, уволокли и кости огню предали, как с лихими и положено. А только Тиль столько сказок про себя наслушался – ну хоть книжку пиши да картинки рисуй.
Одни говорили – мать его родила мёртвого, а потом поворожила, и жизнь-то в него потекла со всей округи. Другие твердили – живым родился, нормальным, только не от папки своего, а от мага какого странствующего, с кровью их лютой, то бишь и не к сиське первым делом приложился, а ко всему кругом, что дышит.
У Тиля любимая сказка другая была – что он так же вот от мага нагулян, а кругом всё мрет, если Тилю не дать, что он хочет. Расстроишь дитя – и прощай полдеревни. Тиль, когда узнал, не смог не поглумиться: вот соседка на него раз накричала, так он ночью полкурятника у неё вынес, да так чисто, словно Ташш сама прибрала. Соседка в холод, а Тиль у забора её прогуливается туда-сюда, насвистывает. Соседка в плач, ему в ноги, «прости, прости дуру!». Простил он её тогда за десять банок повидла и мешочек сахара – тяжёлый, в кулак не помещался.
Ему эта сказка потом ещё много добра принесла – и проблем, когда мамка узнала.
А все же Моривиль, собака старая, не соврала – жил Тиль и вправду как-то дурно.
И недолго ему, видать, оставалось.
Тиль постучал костяшками по мутному стеклу. Пробежался пальцами по стыку стекла и камня – сидело как влитое, ни рамы, ни ручки, чтоб потянуть и впустить в эту клятую клетушку глоток воздуха. Снаружи-то недурно сейчас – стыло поутру, зимние ветра с осенними миловались, и пахло то листьями прелыми, то снегом, ещё не выпавшим.
Только ему, Тилю, может, до снега и не дожить.
Рука дрогнула. Ладонь сложилась в кулак, стукнула толстое стекло. Тиль отвернулся, задёрнул тяжёлые шторы. Отступил на шаг, оглядел их хорошенько – ну вы посмотрите, метров пять на эту красотень угрохали. Да это тряпьё продать – год жить припеваючи можно. И вышивка золотыми нитями, ну конечно. Тиль тряхнул головой, откидывая растрёпанные кудри с лица, протянул руку, дёрнул ненавистную штору. Та не поддалась. Дёрнул снова, почти повис на ней. Изогнул уголок рта, услышав треск.
Величество о своих прислужниках-однодневках, видать, заботился. Покои ему выдал вон какие – шторы, столик с ножками, как у паука-сенокосца, кровать такая, что с пятью девками там улечься можно. Полки вон от книжек ломятся – да Тиль столько книг за всю жизнь в руках не держал, сколько тут их натащили, а он не в земле свои шестнадцать лет копался – у книжного мастера работал, эти самые книжки переписывал.
После того как шторы упали на пол грудой тряпья, Тиль взялся за кровать. Стянул здоровенное одеяло и кинул к шторам, нашёл в столе чернила, щедро плеснул сверху. Выскреб из чернильницы остатки прямо пальцем, нарисовал на стене птичку, задницу и лошадь – на этом таланты кончились. Сдёрнул простыни, подрал на лоскуты и сложил в углу комнаты аккуратной кучкой. Голыми руками разодрал подушку и швырнул в воздух – пух закружил по комнате, словно тёплый колдовской снег.
Выпрямился, уперев руки в бока, сдул с лица несколько упавших пушинок, почесал нос. Неторопливо подошёл к полкам, снял первую попавшуюся книгу. «Семьсот двадцать восемь дней великого путешественника и первооткрывателя Бетруччи Безымянного». Хмыкнул недоверчиво, полистал. Ну точно же не оригинал. Вон и рисунки косые – копировал какой-то пьянчуга после кутежа, не иначе. Не выдержал, на мгновение прижался носом к страницам.
Книжка пахла пылью и старыми чернилами, и совсем немного – маслом. Тиль провёл пальцем по странице, потёр один о другой. И правда, масло.
– Господин, прошу прощ… Твою козу через забор!
Тиль вздрогнул, оглянулся, так и продолжая задумчиво растирать масло между пальцев. На пороге покоев, прижав к груди полный воды таз, стояла упитанная тётка с торчащими из-под дурацкого чепца кудряшками и очумело вертела головой. Таз опасно покачивался. Тётка вытаращилась на кровать, охнула, заметила посиневшие шторы, всхлипнула, нашарила взглядом рисунки на стене – и пошатнулась.
– Ой, маменька моя покойная, – прошептала, а таз накренился и выплеснул щедрую порцию воды ей на подол. – Это же как так можно-то, господин! Ой, что теперь будет…
– Что? – поинтересовался Тиль, возвращая книгу на полку.
– Ой, что!
Таз ударился об пол, задребезжал. Тётка так и стояла вся мокрая и влажными глазами глядела на Тиля. Вдруг глаза расширились, и тётка захлопнула рот сразу двумя ладонями – для надежности. Вспомнила, видно, к кому явилась и чего ей может стоить говорливость.
– Ну какое «ой». – Ему вдруг сделалось неловко: вот мамка на Тиля так же глядела, когда его стража уводила. А он ей всё – «обойдётся», «обойдётся». Тиль передёрнул плечами, уселся прямо на стол, пока стремительно растекающаяся лужа не лизнула ноги. – Какое там «ой», я же теперь тут важная птица, Дарованный, клятву давший, вон у меня что. – Он поднял руку, показал туго облегающую запястье ленту. – Я теперь тут голышом могу по дворцу бегать, никто мне и слова не пикнет. А то ещё помру раньше срока.
Тётка вместо того, чтобы угомониться, вдруг осела на пол и заревела. Навзрыд, уткнувшись лицом в крупные некрасивые ладони. Тиль сполз со стола, плюхнувшись прямо в лужу, опустился на колени, неуверенно коснулся чужих рук.
– Ну чего ты, а? – позвал тихо. – Ну, подумаешь, дурачок деревенский задницу на стене дворца нарисовал, а то они сами как будто не понимали, чего ждать. Я, может, и вилку держать не умею и по нужде хожу в сад. Хотели б манер – вот и брали бы королю в питомцы кого поумнее. Ну чего ты всё ревёшь, женщина?!