Алена Дашук – АСКЕТ (страница 51)

— А чего тогда в Новый год тут? Охранник?

— Вроде того.

— А я с мамой живу, — почему-то сказала Манюня. Помолчала. — Я никому не нужна такая, кроме мамы. Даже отец ушёл, когда я совсем маленькая была.

— С чего ты взяла, что он ушёл из-за тебя?

— Конечно, из-за меня! Я же урод! Кому приятно иметь такую дочь, — в детских глазах 36-летней Манюни вскипели слёзы.

— Дура и есть, — тень затряслась от смеха. — Уверена, что ты пуп земли и все причины сгрудились вокруг тебя. Это дело твоих родителей, а не твоё.

— Легко тебе говорить! Ты бы вот смог полюбить меня?!

— Не смог бы…

— Вот видишь!

— Дослушай, потом вопи! Выводы делаешь поперёд батьки и всё против себя. Я жену люблю, потому и не смог бы. А то что ты маленькая, к любви никакого отношения не имеет.

— Имеет, — Манюня насупилась. — Всем моделей подавай.

— Это другое. Тебе самой-то нужен мужчина, способный оценить только рост и бюст? Не переживай! Будет и тебе небо в алмазах.

— Меня найдёт олигарх-извращенец, латентный педофил?

— Размечталась! — тень захохотала, запрокинув голову. Манюня ясно увидела это сквозь дымку материала, из которого декораторы пошили сверкающую Луну. — На всех олигархов не хватит. Да не всем они и нужны. Тебе вот, точно, не нужен.

— Откуда ты можешь знать, кто мне нужен! — маленькая женщина рассердилась не на шутку. Жить тут учит, ржёт, вместо того, чтобы помочь. — Да знаешь ли ты, что такое быть одной?!

Тень перестала вибрировать.

— Ты разве одна? А мама, а друзья, а…

— Это не то! Я тоже любви хочу… хоть и маленькая.

— Опять за своё! — Тень раздосадовано хлопнула себя по ляжкам. — Почему ты не ценишь любовь близких? Не в счёт? Любовь, она не разная, как принято считать. Любовь это любовь, кто бы тебя ни любил. Почему любовь мамы или подруги ты считаешь ниже качеством?

— Не ниже, а… Это другое.

— Вовсе не другое. Ты не была по-настоящему одинока.

— А ты был?

— Не был. Никто не может быть одиноким в нашем мире. Мы сами себя в этом убеждаем. Не видим, не ценим. А отбери…

— Банально, Хоботов!

— Банальность — уставшая Истина. Только я не Хоботов.

— Ты «Покровские ворота» не смотрел?

— Видел на фото. При чём тут какой-то Хоботов?

Манюня удивлённо рассмеялась и принялась пересказывать собеседнику сюжет фильма, обильно приправляя повествование цитатами.

— За тобой идут, — тень поднялась.

— Я ничего не слышу.

— Егорыч проспался. Сейчас снимет.

— Егорыч это кто?

— А, ты ж гастрольная! Сторож здешний. Хороший дед, только выпивоха.

— Подожди, а ты-то сам кто?

— Серёгой звали. Гвоздиковым. Актёр бывший.

— А теперь кто?

— Не суть! — Серёгина тень, балансируя, стала осторожно удаляться вдоль балки. Остановилась. Обернулась. — Я бы смог тебя полюбить, если бы не моя Ритка. Ты добрая. И смешная. Всё у тебя будет. Олигарха, конечно, не жди, но… Зуб-то ноет? — Почему-то Манюне показалось, что Серёга подмигнул. — Только не повторяй постоянно, что ты какая-то не такая. И обижайся поменьше.

С этими словами силуэт исчез. Манюня услышала спотыкающиеся шаги. Это Егорыч вспомнил своё ночное приключение и возобновил поиски «нечисти».

— А Сергей Гвоздиков у вас работает? — поинтересовалась Манюня, прихлёбывая горячий чай из егорычевой чашки.

— Работал, — Егорыч погруснел. — Хороший парень был. Весёлый. С кабелем там что-то… Убило. Рукой-то схватился и… Бах! Скорая приехала, он и не дышал уж. Хороший был. Весёлый… М-да… — Егорыч перекрестился и вздохнул. — Царствие небесное! Помянуть бы надо.

Манюня стояла в театральном вестибюле. На стенах чёрно-белые фотографии служивших здесь актёров. Огромная ваза как попало набита увядающими и уже увядшими цветами. Такая традиция в этом провинциальном театришке — два цветка из преподнесённого зрителями букета отдать тем, кто ушёл. Они имеют на это право. Но сейчас ведь праздники. Не до ритуалов. Манюня вспомнила, что вчера она стояла у этой вазы, разглядывала фотографии, и ей было грустно. Казалось, что в предновогодней суете их забыли. А потом вот и её… Надо же! Особенно почему-то отпечаталось в памяти лицо нестарого ещё человека. Он улыбался так, точно вот-вот подмигнёт. Манюне от лучиков из его глаз даже полегчало. Такой ещё молодой… Под портретом было написано большими, врезающимися в сознание, буквами «Сергей Гвоздиков». « А жаль, что всё так просто объяснилось…» — подумала Манюня и поплелась смывать осточертевший за ночь грим лунной девочки. Зуб дёргало нещадно. Манюня долго пыталась увильнуть от похода к стоматологу, ужаса детства, но сдалась.

— Здравствуйте, — испуганно пискнула она, входя в кабинет

— Добрый день, — ответил густой бас, странный для такого низкорослого доктора. Он обернулся и неожиданно улыбнулся. От этой улыбки у Манюни внутри что-то сладко сжалось. Страх пропал.

Собачий опыт

Полкан выругался, здесь явно кто-то уже побывал до него. Успели же, гады! Он точно знал время, когда в мусорный бак вываливали отходы вчерашних пиршеств. Сахи, правда, наполнялись и в течение дня, но именно ранним утром в них можно было отыскать что-то эксклюзивное, на что не польстились вороватые служащие ресторана, но невероятно изысканное для него, облезлого уличного бродяги. Он досадливо откинул носом целлофановый пакет с обрезками зелени и тут… Огромная баранья лопатка! Тушеная, с остатками жирного мяса на ней! «Кажется, в лесу кто-то сдох, — усмехнулся про себя Полкан, рьяно роя лапами и мордой несъедобный мусор. Бомжи пропустили ТАКОЕ! Напились, видно, как обычно, вот и прошляпили. А я не пью! Как я только не унюхал её сразу? Стар стал, конечно. Нос не тот. Да и… Чем они её протравили-то?!». Наконец, в отказывающийся служить верой и правдой нос ударил смрад острых пряностей. Полкан даже отпрянул. «Фу! Аж глаза щиплет, гурманы чёртовы! Нет бы, чтобы по-простому… чтоб мясо…». Пёс обречённо вздохнул и, стараясь не вдыхать терпкий запах, вцепился в кость, поднатужился всем свом тощим телом и выволок добычу на свет.

— Вас разве не учили, что перец отбивает нюх?

Полкан чуть не выпустил из зубов обретённую титаническими усилиями лопатку. Испуганно обернулся. После того, как его обдал кипятком злобный мужик со второго этажа, потревоженный ночным воем замерзающего зимой пса, Полкан стал трусоват. Неподалёку стоял пижонистого вида эрдельтерьер с аккуратной бородкой и ровно остриженной спиной. На его шее поблёскивал дорогой ошейник с медной табличкой. «Ишь, вырядился! — неприязненно подумал Полкан. — Небось фамилию свою понаписали на ошейнике, телефон какой-нибудь… Вроде, верните, ежели что». Домашние жлобы его раздражали.

— А ты чего выставился?! — оскалил поредевшие зубы бродяга. — Иди своей дорогой!

— Да я так просто… — попятился эрдель. — Почему вы так агрессивны? Я вовсе не хотел вас обидеть!

— Катись, говорю! — на всякий случай Полкан подпрыгнул на месте, имитируя нападение на непрошенного гостя. Тягаться с молодым, здоровым, да, небось, ещё и сытым соперником он не собирался. Опыт…

— Фу, какой вы грубый, — обиженно надулся домашний и склонил голову набок, задрав вверх одно тщательно триммингованое ухо. — Никакого воспитания!

От наглости холёного у Полкана даже аппетит пропал. Тем более, что кость распространяла такое перечное амбре, что шерсть становилась дыбом.

— Что ты привязался-то ко мне?! Иди, куда шёл!

— Да я, собственно, никуда и не шёл, — улыбнулся эрдельтерьер. Да-да, собаки умеют улыбаться! Особенно, эрдельтерьеры. — Так, знаете ли… гуляю.

— Что, выкинули? — бродячий, наконец, понял, что собеседник не собирается лишать его честно добытой еды. Проснулась даже некая симпатия, больно уж незлоблив был этот холёный.

— Кто выкинул? — не понял эрдель.

— Кто… Человек твой.

Пижон заливисто расхохотался. Со стороны можно было подумать, что он взлаевает, подняв вверх бородатую морду. На самом деле собаки так смеются.

— Да что вы! Он меня любит! Я, знаете ли… — эрдель замялся, уселся на землю и смущённо почесал ухо задней лапой — короче говоря, сдурил я. Чую, девчонка где-то рядом. Ну… такая, знаете ли… — он покрутил лохматой мордой, не в силах подобрать должное выражение.

— В течке что ли? — Полкан осклабился. Он давно привык всё называть своими именами.

— Ну, да, в общем… — интеллигент потупился. — Я как-то и побежал…