Мария сжала зубы. Старуха опять победила. Как тогда, в Крыму, когда прибрала её родителей и сестру. Отвратительная дьяволица с мышиной мордой и оскаленными жёлтыми зубами визжала где-то за спиной, извивалась в адской вакханалии, пыталась обнять душными клубами чёрного дыма горящих юрт. Что значат все исследования, все открытия и все жертвы перед лицом этой чёрной старухи? Зачем это всё? Для чего дни и ночи у микроскопа, взъерошенные трупики лабораторных крыс, тонны исписанных тетрадей? Зачем оставленные на годы где-то в далёком Петрограде муж и сыновья? Зачем она, Мария Орловская, покинула Родину и точно вросла в равнинные просторы Монголии, с её смертоносными грызунами, наивными и добросердечными людьми с миндалевидными глазами, с вечными ветрами, разносящими то и дело жуткие непроглядные тучи дыма от победных чумных кострищ.
— Ты гляди! — Василий наклонился над скрюченным телом хозяйки юрты. — Никак живой?!
— Кто? — Мария вынырнула из своих чёрных, как столбы зачумлённого дыма, мыслей.
— Ребятёнок, вы только гляньте!
Орловская всмотрелась в жужжащий мухами мрак юрты. Василий держал на руках мальчика лет двух. Тот тяжело дышал и пытался скосить на пришельцев и без того раскосые карие глазёнки. Он был явно истощён и обезвожен. Когда Чума забрала его мать? День, два, три назад?
— Господи! — вырвалось невольно у Марии. — А если бы не заметили…
— Я смотрю, шевелится, вроде! — захлёбывался Василий, в который раз пересказывая историю нахождения мальчика. — Присмотрелся, точно, живой, шельмец!
Орловская смотрела на ребёнка и сама не знала, радоваться или… Несколько дней в самом сердце разгула Чумы, на груди умершей матери, в тлетворном смраде разложения. Налицо все признаки заражения. Одно дело увидеть уже погибших в неумолимой эпидемии людей, и совсем другое — наблюдать, как мучительно уходит из жизни крошечное, ничем не провинившееся перед старухой тельце. Цинично, но это так.
— Нельзя его везти к нам, — глухо произнесла Мария. — Дороги не выдержит, да и… всё равно, что пробирку с чумным бубоном посреди Улан-Батора разбить.
Василий осёкся. Все, кто входил в состав эпидемиологической экспедиции, как по команде повернули голову в сторону доктора Орловской.
— Куда ж его?.. — монгольчик накрепко запал в сердце добряка Василия. — Вы что ж… Не дам!
— Да что ты, Вася! — Орловская попыталась улыбнуться сквозь непробиваемое забрало, всегда падавшее на её лицо в сражениях со старухой. — Как язык-то повернулся?
— А, может, того? Поправится мальчонка? — названный папаша прижал задыхающегося маленького аборигена к жёсткому противочумнику.
— Может… Везунчик ведь, — Мария судорожно сжимала и разжимала пальцы. — Я вот что думаю, там река километрах в семи. Вам всё равно работы здесь надолго. Я возьму мальчика и мы уйдём за реку. Разобью там палатку и попробую что-то сделать. А вы подвозите продукты раз в три дня к реке, буду забирать. И смотрите на палатку. Если дым от костра идёт, мы живы. Если нет дыма, значит, не получилось… нет нас. Езжайте в защитных костюмах туда и жгите. Сами не приближайтесь. Ещё одно столкновение с очагом заражения нам ни к чему. Издалека бросайте факел и назад.
— Как звать-то тебя, чумазый? — Мария опустила худое тельце ребёнка в таз с раствором карболки. От соприкосновения с водой и резким запахом обеззараживающего препарата мальчик завизжал и забился в руках. — Давай я Минькой тебя звать буду, а? У меня сын младший Минька. Такой же востроглазый, — пыталась успокоить рвущегося из раствора монгольчика. — Что делать-то с тобой будем?
Испуганный ребёнок неожиданно ловко для своего ослабленного состояния извернулся и в яростном порыве инстинкта самосохранения тяпнул доктора за резиновую перчатку, в которые были облачены руки.
— Ай! — Мария отскочила и с ужасом воззрилась на прокушенную защитную резину. Из-под неё выплывала кровь, разбавленная капелькой воды с карболкой.
Мальчик спал. Палатку наполнял тяжкий звук его хриплого дыхания. Мария сидела у походного микроскопа. В глазах мутно от долгого всматривания в предметные стёкла. На сердце страшные желтозубые степные сурки. Зачем всё? Её пощадила старуха тогда, в счастливые солнечные крымские дни, сменившиеся внезапно кошмаром всюду проникающей чёрной погибели. Чума… Её минула смерть, когда она, ещё совсем девочка, ездила по рвущимся дорогам Первой Мировой в составе передвижного госпиталя. Она работала с несущими гибель бубонами, шла в самые безнадёжные, уже занятые Чумой селения и пыталась дать ей отпор. И безглазая щадила её. Может быть, играла, как кошка с мышью? Перед тем, как с утробным воем разодрать на сочащиеся кровью лоскутья. И вот, наконец, наигралась. Прокушенный палец саднило.
Не лучше ли было оставаться дома, в далёком от ужасов Чумы Петрограде? Радоваться первым шагам своих собственных сыновей, которые так и выросли без неё. Гладить мягкие волнистые волосы Николая, так любившего её когда-то. Любившего… И на прощание сказавшего: «А ведь тебе твои вирусы дороже детей и меня».
Монгольчик Минька заворочался, захныкал. Орловская подошла к его постели. Мальчик метался в жару. Скоро и она будет вот так же… Ради чего? Ради вакцины, названной её именем? Ради тех незнакомых людей, которых озлобленная старуха так и не сумела увести с собой в сумрачный смрад сладковатой смерти?
На шестой день своего затворничества Мария поняла, что ничто не заставит её встать. Старуха накрепко сдавила виски, грудь и веки. Сегодня её коллеги оставят на том берегу реки очередной паёк. И будут ждать, заберёт она его или нет. Будут со страхом всматриваться в горизонт, поднимается ли живой дымок у палатки. А он не поднимется. Потому что ей не хочется есть. Не хочется вставать и разжигать костёр. Не хочется сообщать, что они всё ещё живы. Как мучительно жить. Не стоит это того, чтобы сейчас встать и, качаясь, отправиться за оставленной пищей, медикаментами и хворостом.
Минька заплакал. Он шёл на поправку и требовал еды. Невероятно прожорлив. Орловская с трудом разлепила многотонные веки и повернула голову в его сторону. Её взгляд встретился с блестящими чёрными бусинами экзотических глаз. Минька причмокивал и… улыбался. Кажется, ему жизнь перестала казаться мучительным бременем. Вакцина её имени…
Мария приподнялась на локте.
— Бульон хочешь? — Он пошлёпал смуглой лапкой по одеялу и курлыкнул. — Иду, иду…
Василий радостно хлопнул себя по ляжкам.
— Я ж говорил! А ты всё померли, померли… Эвон вон! Видал?! — на том берегу реки вспенивался едва различимый в степном мареве дымок. — Живы… Орловская это тебе… Мария Генриховна. Вот! — он поднял вверх указательный палец и уважительно потряс головой. — От неё ни одна зараза не уйдёт. Мы ж с ней который год лихоманку эту травим.
Усыновила Миньку монгольская семья из Улан-Батора. Повозка, поскрипывая и подпрыгивая на выбоинах, удалялась прочь.
— Жалко всё же, — уныло вздохнул Василий — веселей с Минькой-то было…
— Да… Я им рассказала, что он везунчик, — Орловская стояла посреди пыльной дороги, а перед ней распахнулась бескрайняя монгольская степь, посреди которой эти странные русские обустроили свою лабораторию. Почему в Монголии? Потому, что для старухи Чумы не важен разрез глаз и оттенок кожи её жертв. Неведомы пограничные препоны. И охотиться за ней лучше там, где она чаще ищет, кем бы ей поживиться.
***
В конце 30-х в столице Монголии начал практиковать доктор с монгольским именем и глазами, но странной приставкой к фамилии Орлофски. В 58-м он впервые наведался в Ленинград. Поговаривали, там у него живёт мать. Вторая. А всего у него их было три. Он любил этим прихвастнуть. Совсем чуть-чуть. Просто чтобы ещё раз услышать: «Везунчик!».
Зона отчуждения
Город. Типовые пятиэтажки. Их захлёстывает цунами буйной растительности. Изъеденные временем и непогодой детские «грибки» укрывают песочницы. Над всем этим тишина. Ни души. На многие километры мертвенное безмолвие. Люди ушли из этого города дней на пять. Так им сказали. Преддверие майских праздников. С собой брали мясо, вино, гитары. Знатные будут шашлыки! И никогда больше сюда не вернулись.
Мы летим дальше. Город-призрак остаётся позади. Теперь за нашей «вертушкой» пристально наблюдает синими глазами васильков луг. Он пышный, как бабушкина перина. Броситься бы в него, зарыться лицом и плакать от полноты счастья. От жирного духа щедрой земли. Кувыркаться в этой влажной траве. Впитывать каждой клеточкой тела свежие капли только-только пролившегося дождя. Нельзя. Здесь всё: цветы, земля, трава выдыхают смерть. Васильковые глаза луга чаруют, как русалки. Они прекрасны. Они манят, нежат сердце и несут погибель. Телеграфные провода, ненужные здесь, тянутся в никуда. Зона отчуждения.
Я ненавижу эту женщину. Ничего не имею против самоубийц. Порой уход — единственно возможное решение. Или единственно честное решение. Не нам судить. Но не в её случае. Со своей жизнью, впрочем, она вольна поступать, как ей заблагорассудится. Я ненавижу её за другое. У неё трое детей. Они живут с матерью в умершей деревне недалеко от Припяти. Самосёлы. Так называют тех, кто вопреки всем предупреждениям пытается выжить на отравленной земле.
Эвакуация жителей близлежащих с эпицентром радиоактивного ужаса деревень была похожа на военную оккупацию. Молоденькие солдаты, повинуясь приказу, тащили по пыли упиравшихся женщин. Голосили перепуганные дети. Всюду слышались автоматные очереди — забивали скот. Вслед за тоскливыми, почти человеческими стонами коров, раздавались вопли их хозяек. Почти животные. «Кормилица-а-а!!!». Мужики, руками перебравшие по комочку за свою жизнь эту щедрую почву, для смелости осушали стакан-другой самогона и кидались под колёса военной техники. Машины тормозили, вздымая плотные тучи пыли. Из них выскакивали солдаты и, матерясь, затаскивали отбивающихся мужиков в кузова грузовиков и автобусы. Ни мужчины, ни женщины, ни старики не видели, от чего их пытаются спасти люди в военной форме. Они понимали одно — их хотят оторвать от любовно побелённой хаты, от могил предков, от недавно посаженой и требующей неусыпной заботы картошки. 
