— Фёдор Алексеевич, — Булгаков тревожно кивнул на почти опустевшую колбу «капельницы».
Сомов вздрогнул.
— Позвольте исходный текст.
Получив книгу, он торопливо нацарапал что-то в финале повествования. В это мгновение послышалось короткоеплим — упала последняя капля.
Мастер открыл переданный ему том. После завершающей точки кошмарным почерком старого врача два слова — продолжение следует. Они всплыли в памяти Сомова из тех лет, когда он почитывал «Роман-газету», означали — ещё не конец, впереди много важного, интересного, может статься, главное.
Брови Булгакова поползли вверх.
— Похоже, счастливый вы человек, Фёдор Алексеевич…
***
— Клиническая смерть около семи минут. Сейчас пациент в сознании. Пульс пятьдесят четыре слабого наполнения. Динамика положительная, — бубнил молоденький реаниматолог.
Медсестра фиксировала данные, кидая на юного эскулапа обожающие взгляды. Тот сконфузился и, отвернувшись, спросил неубедительным баском:
— Больной, вам что-нибудь нужно?
— Саксофон…— промямлил Сомов и улыбнулся.
Воля мертвых
Входя в двери хосписа, как ни старался, тягостной горечи я не испытывал. К стыду своему, вынужден признать — меня обуревало лишь любопытство и нехорошая меркантильная благодарность. С другой стороны, покажите, кто не испытал бы радость, свались ему нежданно-негаданно на голову наследство — великолепная четырёхкомнатная квартира в центре столицы. Стоит добавить, что последние десять лет я непрестанно мыкался по съёмным комнатушкам. В мою жизнь прочно вошло слово «бывшая» — бывшая жена, бывшая квартира… Даже дочь, повзрослев, отдалилась и стала, воспоминанием о том пухленьком ласковом котёнке, с которым мне разрешалось в выходные прогуляться в парке и съесть по мороженому.
И вот судьба изволила улыбнуться в мою сторону. Звонок. Равнодушный голос нотариуса, известившего, что некий родственник напоследок желает меня осчастливить. Неужели и я брошу, наконец, якорь? Ноги снова обретут почву в виде поскрипывающих под ними половиц. Моих половиц! В моей квартире! Мнилось, что, обзаведясь углом, я избавлюсь и от преследующего меня словечка — бывшая. Всё станет настоящим.
Я всматривался в лежащий на кровати скелет. Кожа жёлтая, пергаментная. Дыхание надсадное, с хрипом. Нет, черты престарелого родича были мне незнакомы, как и его имя. Я присел на край стула, стоящего у изголовья и коснулся иссохшего запястья. Не терпелось узнать, что заставило этого человека вспомнить обо мне. Вспомнить теперь, когда детдомовское детство давно позади. Когда привык думать, что истоки мои выжжены безвозвратно.
— Аристарх Осипович, — негромко позвал я, с трудом припоминая замысловатое имя-отчество.
— Он вас не слышит. — Сопровождающая меня медсестра смотрела строго. — В беспамятстве третий день. Что ж вы так долго… — В голосе звякнул укор.
— Работа, — коротко объяснил я.
— Он вас ждал. Что-то хотел сказать. Ручку давали, чтобы написал. Отказался. Видно, личное. Так и… — Сестричка грустно кивнула на умирающего. — Сгорел. Рак гортани.
Внезапно рука старика под моей ладонью дёрнулась. Я отпрянул. Сухие веки приоткрылись и из предсмертной мути на меня глянули выцветшие глаза. Клянусь, этот взгляд из-за Рубикона был осмысленным! Аристарх Осипович захрипел, точно силился что-то выговорить. Морщинистые, изуродованные артритом пальцы беспомощно задрожали.
— Что с ним? — Я обернулся на медсестру.
— Видимо, боли, — откликнулась она. — Пора укол делать.
После инъекции несчастный, действительно, затих. Глаза снова закрылись. Он задышал спокойнее.
Когда я выходил, меня всё ещё преследовал тот пронзивший раздел между явью и небытием взгляд. Терзало мучительное дежа вю — где-то в глубине подсознания тлела зыбкая искорка узнавания. Вспыхивала и тут же гасла, оставляя после себя удушливый чад вопросов без ответа. Что пытался сказать старик, вырвавшись на мгновение из темноты? Нет, не про укол. Это я знал точно.
К Аристарху Осиповичу я приходил каждый день. Не скажу, что визиты делались в силу пробудившихся родственных чувств. Гнал долг. А ещё надежда, что, быть может, свершится чудо и последняя воля умирающего будет обличена в доступную мне форму. Хотелось хоть как-то отблагодарить старика… Даже не за приславутые квадратные метры — за подаренный шанс начать с начала.
Но ни разу я больше не видел того пронзительного, полного немой мольбы взгляда. Аристарх Осипович уходил тихо, погружённый в вязкий наркотический сон.
***
Гроб поставили в большой комнате. Проститься пришли трое дежурно участливых коллег, да пара вездесущих соседок.
— Про болезнь-то не говорил, — сокрушалась одна из старушонок. Складывалось впечатление — бабку не столько огорчала смерть соседа, сколько то, что трагические события чьей-то жизни стали известны ей только теперь.
— Да уж, — подтвердила другая. — Здрасти-здрасти — и весь разговор. Царствие небесное! — Она поспешно перекрестилась, словно испугавшись, что ведёт суетные речи у гроба. — Отпеть бы надо. Душеньку проводить.
Я огляделся. Ни икон, ни лампадок. Новенький золотой крестик на груди умершего имелся, но я не рискнул бы утверждать, что носил он его, как символ веры, а не из любви к изящному. Аристарх Осипович, выяснилось, был именитым искусствоведом. Крещён ли мой дальний родственник, нет ли — Бог весть. Поразмыслив, я решил не самоуправствовать, а компенсировать отсутствие религиозных обрядов роскошными похоронами. Авось душа покойного оценит мои старания.
В похоронном бюро статный молодой человек с намертво приклеенным скорбным выражением лица выложил передо мной прейскурант.
— Я рекомендовал бы кремацию, — хорошо поставленным голосом сказал он. — Прах усопшего будет храниться в закрытом колумбарии, где вы сможете предаваться воспоминаниям о покойном, не взирая на погодные условия. Согласитесь, величественная, соответственно оформленная зала располагает к мыслям о вечном гораздо больше, чем открытое всем ветрам пространство. Можем предложить уникальные погребальные урны: керамические, из камня, а, если пожелаете… — парень оценивающе смерил меня глазами. Увиденное его, похоже, не впечатлило, но фразу он всё же закончил. — Для похорон по первому разряду имеются урны из драгоценных металлов.
Пробурившее унылую маску презрение покоробило. Признаться, всегда легко вёлся на «слабо». К тому же кругленькая сумма на счету Аристарха Осиповича, также завещанная мне, обещала заштопать пробитую в кошельке брешь. Отчего-то в солнечном сплетении ворочался ледяной колкий ком. Из бесконечных омутов подсознательного долетали обрывки каких-то образов, горячечного шёпота, невоплощенных ни во что теней. Хотелось поскорее покончить со всем далёким от земного и осязаемого. Недолго думая, я ткнул пальцем в каталог.
— Эта!
С глянцевой страницы торжественно поблёскивал жемчужным светом сосуд из серебра. Ритуальный агент глянул на меня изумлённо. Зрачки уважительно сверкнули.
— Прекрасный выбор! — На мгновение он утерял траурное выражение лица. — Последнее, что я должен спросить, не было ли каких-то волеизъявлений покойного относительно захоронения? — Парень тревожно уставился на меня.
О чём он? В завещании, во всяком случае, ничего такого не было. На словах мне тоже никто ничего не передавал. Да и с кем мой нелюдим стал бы откровенничать на столь интимную тему. Я недоумённо пожал плечами.
— Разве на кремацию необходимо разрешение самого… — Я чуть было не ляпнул «виновника торжества», но вовремя спохватился.
— Желательно, но… — Молодой человек скользнул глазами по изображению дорогой урны. Внезапно его губы искривила странная, точно вырвавшаяся из заточения, ухмылка. — Способен ли мёртвый не подчиниться воле живых?
Как я понял, Аристарх Осипович прожил жизнь в блаженном отшельничестве, окружённый предметами искусства, погружённый в скрупулёзное его изучение. Других родственников проводить старика в последний путь не нашлось. Оставалось только гадать, как и зачем этот затворник отыскал меня, когда впереди забрезжил закат его скрытой от всех жизни.
Я слонялся по огромной, бывшей когда-то коммунальной, квартире. К таким площадям я не привык. Было жутковато. Особенно, если учесть, что за одной из дверей стоял гроб с высосанной болезнью мумией. Гуляющие по узкому коридору сквозняки шевелили в дверных проёмах тяжёлые шторы. Чуть звенели стеклярусом золотые кисти на ламбрекенах. Что-то едва слышно поскрипывало, постукивало, шуршало и вздыхало. Заполнявшие квартиру звуки были приглушёнными, осторожными. Такими могли быть шаги исхудавшего, убитого непримиримым недугом человека…
Чтобы побороть тягучие детские страхи, надо заглянуть им в лицо. Этого правила я придерживался, даже став взрослым. Весьма вероятно, что затаившийся впотьмах призрак окажется висящим на вешалке старым пальто.
Я вошёл в комнату, где лежал покойник. Свет настольной лампы, предусмотрительно мной не погашенной, падал на ввалившиеся щёки мертвеца. Веки крепко смежены. Никаких потусторонних, пронзающих инфернальным холодом взглядов. На оголённом черепе мерцали блики пламени оставленных соседкой восковых свечей. Тишина… Тишина и покой… Я задул свечи и отправился спать.
***
Я бился в дверь трансформаторной будки, в которую попал по какой-то нелепой случайности. От рокочущего низкого гуда кончики нервов вибрировали, в барабанные перепонки ударяло тяжёлое ботало гигантского колокола. Невыносимая, растекающаяся дрожащим маревом жара. По лбу катились крупные капли пота. 
