Алена Даркина – Ругару (страница 9)

– Определенно хам! – снова хихикнула Леся, но на этот раз тише.

…Экзамен она сдала быстро. Запыхавшись, влетела в аудиторию, где сидели последние из ее группы, подмигнула Наталье, схватила билет и почти сразу пошла отвечать. Оттарабанила всё о сестричках-душечках Бронте. Что, вот Шарлотта – да, неплохо, реализм с элементами романтизма, а Эмили – чистый романтизм, и никуда не годится, положа руку на сердце. После того как грозный Виталий Борисович, завкафедрой, вбил им эти определения так крепко, что они во сне ей снились, анализ произведения большого труда не составлял. Дело было за малым – прочитать. Она прочла. Второй вопрос она знала хуже, но остатки лекций застряли в голове, так что, поплавав немного, она все-таки выложила достаточно. И молоденький преподаватель с трогательной фамилией Млечко, очарованный первым вопросом, поставил ей таки пять. За оценками Леся особо не гналась, но повышенную стипендию получать было приятно. Особенно когда для этого не требовалась часами загибаться над учебниками. Она подождала Наталью – та заработала четверку. Кратко поведав ей о новом постояльце и забавном столкновении, она отдала конспекты по русской литературе, и они расстались – подруге надо было переписывать целые тома к экзамену.

С Натальей они подружились на первом курсе и теперь расставались только на время сессии. Вот если бы она со Светкой поделилась этим происшествием, непременно началось бы что-то вроде: «А можно адресок?» или «Ты, Леська, не теряйся, таких парней надо сразу арканить. Замуж не выйдешь, так хоть развлечешься, не каждый же день такие красавчики у тебя жить будут». А Наташка только посмеялась: «Эту сцену можно использовать в твоем романе. Помнишь, где у тебя мужик непонятно откуда в родной город возвращается и ищет комнату снять, а то даже переночевать негде».

Да-да, Леся именно в этом романе и хотела описать эту встречу. Глядишь, когда-нибудь и роман допишет. Вот придет домой обязательно набросает еще один эпизодик в копилку. Так, потихонечку и наберет материал… Пока у нее из завершенного лишь несколько коротких рассказов.

На кухне она снова застала постояльца. Родители сегодня собирались в гости к тете Гале, а Павел куда-то смылся. «Все ушли и одного дома заперли его… Бедный, бедный Лешик». При виде Леси он дернулся, явно хотел остатки пищи выкинуть и мчаться в мансарду, но она остановила парня:

– Алексей, вы что от меня прячетесь? Я вас так пугаю? Ешьте спокойно, я не буду вам мешать. Обещаю не смотреть на вас.

Он задумался на миг и продолжил обед. Леся пристроила сумку на подоконник, включила телевизор и демонстративно уставилась на экран, сев боком к гостю. Показывали новости, и поэтому девушка лукавила: нет-нет да и бросала взгляд на Алексея. Он ел быстро, почти не жуя. Когда парень подошел к раковине, Олеся не выдержала.

– А вы что, отцовскую одежду носите? Или старшего брата?

Он даже не глянул в ее сторону, ответил, словно точно знал, что она имеет в виду. Может, к нему не в первый раз по поводу одежки приставали.

– Это моя одежда. Я не люблю, когда она стесняет движения.

– А вы что, йогой занимаетесь? Или акробатикой?

Пауза, затем так же ровно:

– Нет. Я вообще не люблю, когда одежда стесняет движения. Всегда. Я постирал ее в вашей машинке. Это ничего?

– Это замечательно! – заверила Леся. – Вы замечательный гость. Дарю вам дополнительный день в нашем доме от себя лично.

– Спасибо, – он вдумчиво вытирал руки, и лицо оставалось непроницаемым. Не понял иронии или сделал вид, что не понял?

Олеся поймала себя на том, что будь гость не таким дегенератом, прояви он хоть каплю эмоций или внимания к ней, и она бы ни за что так свободно себя с ним не вела. Последнее общение с таким красавчиком обошлось ей месяцем депрессии, из которой она не смогла выйти без транквилизаторов. Хорошо, что переживания пришлись на лето, а то вылетела бы она из университета, охнуть не успела бы.

Алексей, так же не глядя ей в глаза, направился из кухни к лестнице. Но по пути он скользнул взглядом по экрану телевизора, и на него будто столбняк напал. Олеся с изумлением взирала, как исчезло его равнодушие, а вместо него появилось странное выражение: восторг, густо сдобренный тоской. Так дети из бедных семей смотрят передачи о диснейленде: рай, в котором им никогда не суждено побывать, но можно прикоснуться краешком сознания.

Поначалу она решила, что это реакция на сам телевизор, но потом догадалась, что зацепило его кино. После «Новостей» показывали «Кубанских казаков». Ей и самой нравились некоторые фильмы такого рода или небольшие эпизоды из них. Иногда там показывали никогда не существовавшую колхозную жизнь так, что зритель невольно заражался оптимизмом, верой в большую и светлую любовь, желанием сделать что-то для беспутной родины. Леся Россию любила, в отличие от Павла, но в этих фильмах ее любили как-то по-особенному, как любит романтический подросток, не замечая никаких недостатков у своей избранницы… В любом случае реакция Алексея на фильм явно была неадекватной.

– Любишь старые фильмы? – осторожно поинтересовалась она.

Парень отмер и смутился так, будто его застали за порнухой. Видно было, как его плющит: хочет идти и ноги оторвать от пола не может.

– Да, – выдавил он в ответ на ее вопрос.

Леся уступила ему стул.

– Садись, смотри. Ты же никуда не торопишься?

– Нет, – он упал на сиденье. – Спасибо, – впервые это прозвучало очень искренно.

После этого выпал из реальности.

Олеся посмеялась, разогрела приготовленное мамой пюре, медленно съела его, наблюдая исключительно за Алексеем. А он, словно ребенок, не шевелясь и еле заметно дыша, весь устремился в экран. Улыбки так и не появилось. Только в одном месте, он закрыл рот ладонью, шумно втянул воздух носом и снова замер.

Тут уже Олесе смеяться расхотелось.

«Надо бы спросить у Павла, кого он в дом притащил, – мрачно размышляла она. – Есть ли у этого гостя справка из психушки – вот что интересно».

По субботам пекли пироги и блины, а по воскресеньям их ели. Как-то так получилось, что после пропесочивания у председателя в кабинете, он прочно обосновался у Устиныча на сеновале, проводя ночи с его дочкой. Домой изредка заглядывал, чтобы отчитаться: его еще не уморили на работе.

Он женился бы на Анне без вопросов. Вовсе не потому, что жалел. А потому что, вопреки мнению Устиныча, был не совсем дурак, а только так, слегка. И прекрасно понимал, что гормоны в нем долго плясать не будут. Лет десять. Может, пятнадцать. И если сейчас ему порой казалось, что девушки одинаковые: две руки, две ноги, одна хм… голова, то тогда и подавно он будет думать не о пухленьких губках и длинных ресницах, а о том, что внутри ее черепушки. Всю жизнь бок о бок с человеком прожить, детей воспитывать, это же надо, чтобы умная была, чтобы поговорить было о чем. Анна умная и добрая. Он нутром чуял, что они прекрасно поладят. И детки у них хорошие бы родились – Анька-то раньше красавицей была. А ожоги – что ожоги? После пятидесяти все девки сморщатся и блеск потеряют, от старости не уйдешь. А вот ум, если его нет, в лабазе не купишь.

Лешка так девушке и попытался объяснить, только с ней случилась истерика. Она выпихнула его с сеновала в одних трусах, швырнув штаны с рубашкой вслед. Дня через три отошла. Они снова встретились на том же месте в тот же час, неплохо отдохнули. А когда он завел прежний разговор, сказала сурово:

– Леха, заткнись и не трави душу!

– Нюр, ты не подумай… – он собрался растолковать свои соображения. Что не из жалости ей предлагает, что дело совсем в другом, но она не позволила.

– Еще раз пасть откроешь, можешь забыть дорогу на сеновал.

Вот дуреха. Другая побоялась бы такие условия ставить. Опасно же это: Лешка замену быстро отыщет. Для нее, наверно, не это было самое страшное. А он на самом деле боялся ее оттолкнуть. Поэтому отложил беседу. Матери вон расскажет, она с тетей Жанной, Анькиной мамкой покалякает. Глядишь, всё и сладится.

Он выбрался из-под теплого девичьего бочка ранним утром, поздоровался с Устинычем, который по-прежнему сердито топорщил усы, но не ругался: его устраивало, что спать Лешке не давали в родном колхозе и волчицам, караулящим его на дороге, ничего не обломится.

Время поджимало, позавтракать он не успевал, и тетя Жанна вынесла ему теплый пирог с картошкой и крынку молока.

– Крынку верни, охламон! – с притворной строгостью предупредила она.

– Обижаешь, тетьжан! – приложил он руку к груди и помчался к грузовику.

Вертя баранку по холодку, он снова и снова обдумывал женитьбу. У них ведь как – свадьбы после сбора урожая. В один месяц всем колхозом гудят, а потом жди одиннадцать месяцев. Можно бы еще годик, потерпеть, но чем раньше, тем лучше. У ругару семьи большие, четверо ребятишек, как у него в семье, – это даже мало считается. У Устиныча вон десять. Было. Семеро попали под всеобщий призыв – пацаны-тройняшки, три девочки и старший сын. Вернулась одна Анна. Вот он и подсчитал: если не хочет, чтобы детей война сожрала, в ближайшие восемь лет надо всех родить, а затем пять лет переждать. А через эти тринадцать лет Анне будет уже тридцать пять. То ли родит еще, то ли нет. Да и что если сразу не получится? Кто его знает? Не всегда же дети в первый же год после свадьбы рождаются. Он недавно узнал, что мама тоже всё высчитала, только поэтому из Антиповых никто на фронт не попал. Вот он из-за выговоров может первый такую глупость сделать, если не образумится.