Ален Роб-Грийе – Романески (страница 93)

Ее родители, чьи богатые предки занимали в стародавние времена очень высокое положение, можно даже сказать, первенствовали в старом гетто Венеции, носили фамилию Арно, которая звучала почти как фамилия коренных уроженцев Бретани: позднее я знавал в Морбиане неких Эвено и Армено. Они проводили летом отпуск в красивом здании благородных пропорций в стиле ренессанс, выстроенном в XIX веке, окруженном большим запущенным парком, благоприятно действовавшим на детское воображение. Дом этот располагался очень близко от берега моря (но в глубине закрытой и защищенной от ветров бухточки, как это часто бывает в Аеонэ), примерно в трех километрах от нашего Черного дома, что находится на некотором удалении от побережья. На велосипеде туда можно добраться довольно быстро, путь-то не дальний. Анжелике — двенадцать лет, а мне — тринадцать, ростом она меньше меня, но, без сомнения, в определенном смысле она уже гораздо более развитая и зрелая, чем я, как говорится, молодая, да ранняя, и она забавляется, находя удовольствие в том, что возбуждает мои инстинкты и чувства во время небольших стычек, когда мы делаем вид, что деремся, и, крепко обнявшись, катаемся по земле. На самом деле я очень боюсь причинить ей малейшую боль, и меня ужасно удивляет и приводит в смятение то, как она странно трется о мое тело своим телом, когда мне удается как следует зажать ее и заставить лежать неподвижно в траве, то есть когда я оказываюсь распластанным на ней и крепко-крепко держу ее за руки, за запястья.

И вот однажды я поймал ее после того, как довольно долго за ней гонялся, и стиснул ее в объятиях на копне душистого сена, куда она очень кстати то ли упала, то ли позволила себя повалить. Внезапно как-то обмякнув и став якобы покорной, она тихонько шепчет, глядя мне в глаза своими голубыми, невероятно огромными глазами: «Укуси меня прямо в рот, в губы, чтобы наказать». Сердце мое бьется все быстрее, и я колеблюсь, не решаясь ее до конца понять. Наказать ее за что? Тогда она приоткрывает губы, пухлые, мягкие и нежные (уже это я знаю, я к ним уже прикасался тайком, словно по неосторожности). Наконец, решившись на отчаянно-дерзкий поступок, которого от меня ждут, я ослабляю хватку. Но она, ластясь ко мне, нежным, воркующим голоском протестует: «Нет, нет! Держи меня крепко-крепко, а то я вырвусь и убегу…» Я испытываю странное чувство, словно на меня снизошло некое откровение, пока еще для меня непонятное, но тревожащее, возбуждающее: я понял, что существует такая вещь, как желание пробудить желание другого человека. Я раздвигаю ее ноги коленями и наваливаюсь на нее, прижимаясь к ее бедрам и животу так, как будто хочу расколоть, разбить ее на две части, эту раковинку, застигнутую мной врасплох. Она податлива и покорна, она мне подчиняется, правда, делая вид, что пытается оказать сопротивление, но столь слабо, что обмануться невозможно: она это делает только для того, чтобы пробудить в моем теле лихорадочное желание обладания, горячку одержимости этим желанием. Однако я осмеливаюсь едва-едва лизнуть ее в губы, а потом чуть-чуть прикусить эти подставленные розовые лепестки. Внезапно сильным толчком она грубо и резко отталкивает меня и вскакивает на ноги прыжком козленка, а потом еще долго на меня дуется, молчаливая и какая-то очень далекая. Говорят, девчонки не знают, чего они хотят.

Я думаю о том, что она, наверное, предается таким же забавам и в компании более зрелых по возрасту мальчишек. Но со мной она, должно быть, чувствует себя в большей безопасности, ибо со мной она ощущает себя хозяйкой положения, у нее, как говорится, все козыри на руках. Мой слишком юный возраст, робкий и смущенный вид, мой ломающийся голос, которым я и пользоваться-то стараюсь как можно меньше, потому что опасаюсь «пустить петуха», а также и то, что я, несомненно, еще неопытен с женщинами, то есть, короче говоря, еще девственник, — все успокаивает ее и позволяет ей заходить в опасном подстрекательстве гораздо дальше, чем со взрослыми парнями. Она возмещает недостаток серьезности в наших отношениях, то есть отсутствие всякого реального риска в моих объятиях для самой себя, тем, что бесстыдно и дерзко провоцирует меня на грубость, прямо-таки призывает меня к применению силы и к непристойным деяниям. В каком-то смысле она смеется надо мной, даже издевается, но только в некотором смысле, потому что я довольно быстро постигаю науку пользоваться ею, получать от нее удовольствие, разумеется, тайком, когда она позволяет нашим объятиям немного подзатянуться.

Дети, живущие за городом, даже если и не на ферме, в очень раннем возрасте уже видят разгоряченную течкой суку, которую преследуют кобели и принуждают попеременно к длительным и болезненным спариваниям; они видят, как молоденькую телку ведут к быку, который вдвое тяжелее и массивнее ее, они наблюдают, как он ей лижет влажную, истекающую слизью вульву перед тем, как нанести ей «кинжальный удар», наблюдают они и за тем, как взрослые иногда вынуждены помогать жеребцу ввести свой «мужской жезл» в половой орган кобылицы, если он у него слишком велик и неповоротлив. Что же касается Анжелики, то она доверительно рассказывает мне с каким-то священным и в то же время сладострастным ужасом всякие истории про жестокие изнасилования, если верить ей, приключившиеся с девушками-подростками и девочками, живущими совсем рядом, по соседству, причем некоторые из этих историй в ее интерпретации для придания пущей пикантности и интереса заканчивались сценой удушения малолетней жертвы, чье бездыханное и истерзанное тело потом якобы находили в какой-нибудь канаве, еще теплое и окровавленное во всех самых «интересных» местах.

Заставив меня разделить свои треволнения рассказом о некоторых новых интимных деталях, связанных с подобными случаями, когда мы лежали, тесно прижавшись друг к другу на теплом песке у подножия скал, она вдруг тихо-тихо шепчет мне на ухо, словно делая тайное признание или боясь вспугнуть своими словами какую-то птицу: «Ты можешь заглянуть мне под юбку, если хочешь, я не надела штанишки». По правде говоря, я уже начинаю опасаться подстраиваемых ею ловушек и непредвиденных резких перемен настроения, а потому на всякий случай говорю, что это неправда. Однако так как она мне улыбается с заговорщическим видом, я, со своей стороны делая вид, что совершаю нечто совершенно невинное и игриво-кокетливое, так, пустячок, шуточку, а на самом же деле, действуя столь же осторожно и благоговейно, как мальчик из церковного хора, снимающий на алтаре квадратный лоскут розового шелка, что скрывает чашу со святыми дарами, я приподнимаю воланчики коротенького платьица в цветочек из легкой, воздушной ткани. И действительно, она там… голенькая. Под платьем ничего нет. Я вижу в самом низу ее живота небольшой треугольничек, поросший бледно-рыжеватым пушком, того же оттенка, что и ее волосы. Резким приказным тоном она коротко бросает мне: «Поцелуй!» Но прежде чем я успеваю сообразить, что к чему и как-то отреагировать, она внезапно отбрасывает мою руку, опускает юбку и вскакивает на ноги. Она стоит, неподвижная и прямая словно палка, в двух шагах от меня и смотрит, как я тщетно пытаюсь протереть глаза от песчинок, что полетели мне прямо в лицо, когда она вскочила (быть может, она даже сделала это нарочно?). Причем смотрит она на меня пристально и зло, с каким-то презрением, и я не понимаю, чем оно вызвано. «Каким же ты можешь быть дураком!» — заключает она с какой-то непонятной неистовой яростью, смешанной с досадой. Но приступ бешенства проходит, и через несколько секунд ее голос становится холоден и тверд, словно металл: «Я скажу маме, что ты хотел меня изнасиловать», — заявляет она.

На следующей неделе, как оказалось, она уже напрочь все забыла, тогда как я не смел вновь приняться за старое, думая, что попал в немилость. Стоит страшная жара, предвестница грозы. Анжелика, воспользовавшись предлогом, что она якобы вымокла до нитки под проливным дождем (я заметил, что она нарочно задержалась на открытом месте под мелким и частым дождиком), в мгновение ока полностью раздевается в риге, где мы спрятались от разбушевавшейся стихии и тяжелую дверь которой она не без труда предусмотрительно закрыла. В нашем убежище очень жарко, от черепичной крыши так и пышет зноем, в этом полумраке душно и тесно, так как в помещении с фахверковыми стенами среди многочисленных балок и столбов, раскосов, подпорок и стропил громоздятся пришедшие в негодность, сломанные сеялки и веялки, высокие колеса повозок, козлы и колоды, на которых пилят и рубят дрова. Не выказывая ни тени смущения, Анжелика развешивает повсюду и раскладывает, словно на выставке, свои мокрые вещички, будто собирается подождать здесь, пока все не просохнет. Потеряв голову от охватившего меня желания, я остаюсь на месте недвижим, словно меня парализовало. Тело у нее бело-розовое, почти не тронутое загаром (что только увеличивает, обостряет ощущение его бесстыдства), а «тайные» части, обычно скрытые одеждой, отличаются какой-то особой белизной, молочной, что ли, и как будто бы даже светятся в темноте: маленькие круглые ягодицы, упругие и эластичные, словно покрытые не обычной кожей, а атласом (я часто сжимал их руками во время наших притворных драк, но тогда они всегда были защищены платьем и трусиками), ляжки с изгибающейся между ними впадиной, начинающие приобретать приятную округлость бедра, уже заметная талия и совсем свеженькие и «новенькие» грудки, пока еще очень небольшие, которыми она, должно быть, ужасно гордится.