Ален Роб-Грийе – Романески (страница 92)

Эта картина поражает меня своей строгой, четкой, прозрачной, какой-то хрустально-чистой красотой, без полутонов, теней и оттенков, неким плоскостным изображением, только с использованием черной и белой красок, как на стилизованном японском рисунке, но только плюс ко всему еще и отличающимся чрезвычайной тонкостью, чрезвычайным изяществом исполнения. С того места, где я нахожусь, то есть из выходящего на юг окна моей комнаты-кабинета, стволы деревьев, более или менее прямые, позволяют видеть примерно две трети белой плоской поверхности, разделенной самими этим черными стволами на вертикальные, параллельные друг другу полоски, где бегают туда и обратно вороные кони, нервные, возбужденные видом этого внезапно выпавшего снега, бегают неспешной рысью, чуть «приплясывающей», как сказали бы знатоки, вытянув шеи и высоко подняв точеные головы. Чуть повыше ветви буков и грабов с гладкой корой смешиваются, перепутываются и образуют частую сеть из тонких черных штрихов, что кажутся словно нарисованными тушью очень острым пером или тончайшей кисточкой. Не слышно ни звука: ни самого слабого щебета птиц, ни лая собак, ни мычания коров, — вообще не слышно никаких звуков, издаваемых животными, домашними или дикими, не слышно и звуков, производимых сельскохозяйственными машинами или автомобилями. Лошади тоже движутся совершенно беззвучно и бесшумно. Однако, несмотря на то, что они движутся практически постоянно, движутся размеренным шагом, а если и останавливаются на мгновение, то тотчас же продолжают свой бег в совершенно определенном, предсказуемом направлении, можно подумать, что вся жизнь остановилась, замерла.

Внезапно мне подумалось, что вся эта слишком чистая, слишком неподвижная, отвлеченная от реальности, абстрактная и холодная картина является картиной смерти, изображением и образом смерти, ее символом, словно эти четыре коня, стройных и созданных для скачек (это рысаки, выездкой которых занимается сын фермера), долгое время без передышки прежде тащили небольшой непрочный гроб из эбенового дерева с серебряными петлями, ручками и скобами или призрачную телегу с намалеванным на борту белым крестом, полустертым временем. Множество ночных видений, эпизодов, виденных во сне, вновь пронеслись в моем мозгу, они были кратки, мимолетны, туманны, неясны, разрозненны, бессвязны, но в то же время и в каком-то смысле навязчивы, однообразны, хотя и неуловимы, какое-то время они повторялись с завидным упорством, но затем стали все больше и больше удаляться.

Однажды, — я полагаю, это было у Бернара Дюфура, — во время дружеской вечеринки, на которой присутствовали в основном художники, в том числе немка Сибилла Рупперт, а также Катрин Милле, Жак Анрик, Мартина, быть может, чета Наонов, Дени Рош… Кто-то, должно быть, сам Бернар, принялся утверждать, что классический сон про уборную, слишком загаженную, чтобы я сам решился ею воспользоваться, несмотря на настоятельную нужду, кстати воображаемую, является специфическим мужским кошмаром и что этот сон мог бы стать очень надежным «средством» для того, чтобы отличать мужчин от женщин. Среди присутствующих было как раз равное количество представителей обоих полов, по десятку с каждой «стороны», и краткий опрос общественного мнения, проведенный среди этого «населения» — к несчастью, все же довольно малочисленного для далеко идущих выводов, — легко доказал правоту моего старого приятеля с глазами вечного подростка. Как оказалось, мужчины единодушно признали справедливость его слов, а женщины, хотя и были менее единодушны, все же заявили, что чаще всего их преследует кошмарное видение головокружительно крутой лестницы, на которой кое-где не хватает ступеней и по которой они летят вниз, в пустоту, отчаянно пытаясь ухватиться за поручни или зацепиться ногами за ступени, но безуспешно, а зияющая пустота так и притягивает, засасывает.

Вновь пошел снег, уже более тяжелый, плотный, мокрый, теперь он прилипает к ветвям и стволам деревьев.

В точно такой же щедрый на снег день мы впервые увидели Мениль. Но зимнее солнце весело, игриво и даже кокетливо сверкало в прозрачном, чистом небе, а воздух был сух и живителен. Я хотел жить за городом, а Катрин наотрез отказывалась поселиться в каком-нибудь отреставрированном и отремонтированном крохотном фермерском домике, где мы бы оказались в слишком большой зависимости от ненастья и грязи, а также и в непосредственной близости от болтливых деревенских кумушек, а потому каждое воскресенье мы отправлялись осматривать самые достойные из жилищ, выставленных на продажу, описания которых мы вычитывали в специальных газетах. Чаще всего нас сопровождал Жером Линдон, и он даже возил нас на своей машине, потому что у нас тогда собственного автомобиля не было, причем он предавался делу покупки нам дома с такой страстью, так живо был им увлечен, что всякий раз отправлялся в путь прямо-таки в приподнятом, восторженном состоянии духа, как если бы само это предприятие было уже делом решенным, а не зависящим от тысяч случайностей, в общем-то весьма проблематичным и даже несбыточным.

Как-нибудь в другой раз при случае я расскажу (если вновь подумаю) о еще более фантастическом приключении, пережитом Катрин за несколько лет до того, как мы стали искать себе дом, когда она прямо в зимнюю бурю поехала одна в Брест, чтобы затем отправиться в компании моей матушки в Порсмогер-ан-Плуарзель с намерением купить заброшенную и полуразрушенную береговую батарею, построенную еще Вобаном в скалах и обращенную к открытому морю, в той западной оконечности Финистера, где в крохотном, нищем, уединенном убежище, подвергавшемся ударам со стороны мощной океанской стихии, умер Анри де Коринт. И вот моя мама, дама уже в очень почтенном возрасте, и моя маленькая женушка, выглядевшая тогда совершеннейшим ребенком, были вынуждены перевезти приставные лестницы на нанятом по случаю грузовичке, чтобы добраться до редких сохранившихся бойниц по рвам, пробитым и прорытым прямо в скале. Торги состоялись на следующий день, при свечах, в соответствии со старинным ритуалом, и Катрин очень быстро была вынуждена сдаться и отказаться от этой затеи из-за крайней стесненности в средствах, хотя сумма, в которую была оценена «недвижимость», оказалась смехотворной.

В издательстве «Минюи» мы с Жеромом заранее обсуждали наши «экспедиции», мы говорили о них весело, чуть насмешливо, беззаботно и беспечно, перебрасываясь фразами, вроде: «Ну как, в следующее воскресенье мы сможем отправиться покупать замок?» На этот раз мы все трое, как только увидели с дороги сквозь изгородь из колючего кустарника все имение и дом (мы приехали раньше условленного часа), так тотчас же оказались во власти какого-то лихорадочного возбуждения и восторга. Парк, тогда пребывавший в запущенном состоянии, приобрел в лучах зимнего солнца, при ослепительном блеске этого чистейшего белого снега, в котором как бы отражалось бледно-голубое небо, какую-то невероятную четкость линий чертежа, но только не сухую и строгую, а какую-то возбуждающую, веселую, радостную, бодрящую. Увы, все это было слишком прекрасно: большая парадная лестница из белого камня с ажурной балюстрадой и черными перилами, выкованными еще при Людовике XV; белая гостиная, украшенная орнаментом из лепнины, тускло поблескивавшим старой позолотой, куда лучи низко стоявшего над горизонтом солнца проникали одновременно со всех сторон через четыре окна с мелкими стеклами; огромные камины в стиле Людовика XIV и Людовика XV, где горели гигантские поленья, вернее, целые стволы, замерзшие водоемы, сверкающие серебром под лучами солнца, на которых катались на коньках маленькая девочка и маленький мальчик, как катались когда-то на другом водоеме такая же девочка и такой же мальчик в темных свитерах и шапочках из грубой шерсти — нет, все это было слишком хорошо, и подобные богатства, пусть даже и вышедшие из моды, обветшалые и устаревшие, как и многие другие, сильно превосходили мои скромные возможности, то есть просто были мне не по карману.

Не колеблясь ни секунды, Жером заявил мне, что это не имеет никакого значения, что он выплатит мне в качестве аванса недостающую сумму денег (то есть большую часть), а потом удержит эту сумму из моих будущих гонораров, и сей жест явно представлял собой настоящее свидетельство как его дружеского ко мне расположения, так и его уважительного отношения ко мне, но тогда он мог показаться весьма рискованным шагом… И вот внезапно мы с Катрин стали владельцами замка, благодаря невиданной милости Божьей… Тогда еще не существовало автострады, связывающей Париж с Нормандией, и уже нужно было возвращаться, а головы наши были заполнены мечтами, как и глаза застилала пелена прекрасных грез. В тот вечер, сидя в машине Жерома, катившей по направлению к Парижу, я, как мне помнится, рассказал ему (возможно, то был своеобразный знак признательности?) о том, что девочка, выведенная мной в «Соглядатае», действительно существовала, как, впрочем, и все персонажи и предметы, которые можно найти в моих книгах, что звали ее не Виолеттой и не Жаклин, а Анжеликой; я пообещал ему также когда-нибудь рассказать ее подлинную историю. Но сделаю ли я это?