Ален Роб-Грийе – Романески (страница 90)

Солдаты из отдаленных, глухих гарнизонов, носившиеся во весь опор по безлюдным степям, разнесли весть о призраке по городам и весям, и россказни о том, как выглядит этот призрак, очень быстро, словно пожар, распространяются в Центральной Азии, от Урала и Казахстана до Маньчжурии, и в Северном Китае, и даже в японских владениях на Евразийском континенте. Образ кроваво-красной императрицы вскоре даже начинает возникать и в японской традиционной живописи на территории древнего и бывшего еще совсем недавно абсолютно закрытым для европейцев государства сёгунов, где только-только начинают вдыхать повеявший с Запада легкий и свежий ветерок. В действительности же вполне возможно, что не одна, а даже много молодых властолюбивых и жестоких женщин, наделенных воистину роковым, гибельным очарованием и буйным темпераментом, чувственных и развращенных, появились и действовали в одно и то же время — иногда вместе, а порой и следом друг за другом — и привлекали к себе внимание своими показными эффектными боевыми подвигами, быстро становившимися общеизвестными в различных уголках этой обширной территории, постоянно сотрясаемой народными волнениями, войнами и другими общественными катаклизмами. Таким образом, вроде бы умершая, но воскресшая государыня могла на протяжении многих лет оставаться по-прежнему молодой и красивой. И ей даже, по преданию, доводилось преодолевать в течение одной недели пустынные края, находившиеся один от другого на удалении в добрую тысячу километров, а то и больше.

Итак, легенда гласит, что новая Семирамида скакала во главе всадников-киргизов, доведенных до исступления той сверхъестественной аурой, что окружала их повелительницу, ужасающие подвиги и жуткие выходки которой до крайности усиливали их смелость самцов и в такой же мере возбуждали их кровожадные инстинкты, чувственные и сладострастные, те самые, что проявляются у воинов-завоевателей, движущихся вперед огромной единой неумолимой ордой. Итак, эта новая Семирамида гарцевала на своем белоснежном жеребце-производителе с огненно-рыжей гривой дракона, исполняя в воздухе своей обнаженной саблей какой-то замысловатый танец, сея повсюду неописуемый ужас, поджигая избы, кастрируя мужчин ударами топора и вспарывая животы их низкорослым беременным женам, пригвожденным в позе распятого на кресте Святого Андрея на дверях сараев и риг. А еще она приказывала: для «украшения» треугольных площадок в завоеванных и покоренных деревнях сажать на кол 6–7 девственниц, чтобы они стонали и извивались от боли на заостренных палках, слишком толстых для их узких вульв; да еще приказывала сделать так, чтобы пальцы их босых ног касались земли, чтобы кол пронзал жертву как можно медленнее; она приказывала также хлестать несчастных по бедрам и низу живота плетьми и кнутами, а вечером, насладившись вдосталь этим зрелищем, повелевала зажарить живьем три дюжины младенцев, чтобы задать достойный пир предводителям своего войска.

Как явствует из предания, еще позднее, после пира, ночью, она прикажет привести и поставить перед ней на колени юных кормящих грудью матерей, а затем повелит доить их, чтобы затем ее прислужницы выкупали ее в теплом сладком молоке и помассировали самые нежные части ее тела, в то время как несчастным будут одной за другой вырывать с мясом груди прямо у нее на глазах или сжигать при помощи частых прикосновений раскаленного железа, а может быть, даже отдадут на растерзание огромным сторожевым псам.

Легенда гласит, что она очень любила по утрам, в качестве достойного завершения ночных оргий, смотреть, как живьем сдирают кожу или как четыре лошади разрывают на части самых прекрасных пленников, которыми она насладилась ночью и чьи половые органы она сама, своими собственными руками терзала затем раскаленными щипцами.

Эта чувствительная к холоду, постоянно зябнущая амазонка, закутанная по самые глаза в песцовый мех так, что ее почти не видно в складках пышной шубы, все скачет и скачет по разорванным на части, раздробленным телам своих испускающих дух жертв и читает наизусть стихи и поэмы о любви. В своих дворцах она создает «живые картины» на религиозные темы, — которые вскоре превращаются в картины смерти, — и изображаются на этих «полотнах» жития святого Себастиана, святой Агаты и святой Бландины, история святого Иоанна-Крестителя и Саломеи, а также история мученической смерти святой Анжелики, погибшей во времена правления Диоклетиана после долгих жестоких пыток и в конце концов распиленной пополам (ноги ее были широко разведены в стороны и привязаны к железным крюкам) от лобка до талии.

В один прекрасный день она позирует иконописцу в костюме итальянской мадонны с бриллиантовым венцом на золотистых волосах (случилось это после разграбления церкви); однако же если в верхней части полотна она и в самом деле походит на святую, то в нижней — поза ее тела такова, что полы бледно-голубого бархатного платья разошлись и виден ее рыжевато-розовый лобок, а у ее ног лежит бездыханный мальчик, которого она только что задушила, и его кровью обагрены ее унизанные кольцами руки. Говорят, она часто играет на своем излюбленном музыкальном инструменте — цыганской скрипке, — когда подвергает пыткам своих случайных любовников, избранных лишь для утех одной ночи. Она любит музыку, плотскую любовь, кружева, духи, возбуждающие напитки…

Каждую ночь в один и тот же час, как раз перед рассветом, вернее, перед тем, как в первый раз прокричит петух, она оказывается во власти одного и того же кошмара. Ей снится, что она лежит на своем ложе и ее осаждают какие-то мерзкие, отвратительные твари со странными кольчатыми телами, похожими на тела червей, с мягкими панцирями, с длинными усиками-щупальцами, с бесчисленным количеством крючковатых лапок и с острыми челюстями, способными при укусах источать яд. Они ползут отовсюду, со всех сторон одновременно, неумолимо и непреклонно приближаясь к ее обнаженному телу, скованному ужасом настолько, что оно не способно даже шелохнуться. Эти гадкие создания — нечто среднее между крабом и многоножкой-мухоловкой, между клопом и пауком, какая-то дикая, невообразимая смесь. Должно быть, когда она спала, ее, сочтя по ошибке умершей, положили в могилу, и вот теперь она отдана живьем на съедение насекомым-паразитам, пожирающим трупы. Их здесь несметные полчища, они просто кишмя кишат, и в этой копошащейся массе она различает и крохотных козявок размером не больше ногтя, и настоящих зверюг, превосходящих по толщине руку палача… Они уже взбираются по ее ногам, ползут по бедрам, они уже начинают проникать во все отверстия ее беззащитного тела…

Кровожадная императрица просыпается даже не с криком, а с воем. «Пощади! Пощади, Бог мой! Пощади!» И чтобы умилостивить и успокоить этого бога своих ночных страхов, ей нужно будет завтра совершить еще более грандиозные, еще более жуткие преступления в надежде таким образом прогнать призраков, преследующих ее. Завтра она будет вновь лететь галопом по бескрайним степям, круша и разоряя все на своем пути. Она уже мечтает о красивых мускулистых юношах или о свеженьких девушках-подростках с нежными глазами ланей, которых она заставит корчиться под пытками… Она уже слышит их стоны и крики… Возлежа на мягких шелковистых мехах голубых песцов, она, разгорячась от этих мыслей и покрывшись испариной, начинает медленно себя ласкать.

Я продвигаюсь вперед с чувством постепенно нарастающей тревоги, быть может, даже с дурным предчувствием, в любом случае я медленно продвигаюсь вперед по какому-то подземелью, загроможденному (пожалуй, даже забитому, заваленному до предела, несмотря на то, что размеры его, без сомнения, довольно велики) какими-то предметами, по подземелью, которое, как мне представляется в воображении, изобилует ловушками, оно ими переполнено, засорено, напичкано, они в нем кишмя кишат (я чуть не сказал, что они его разъели и испортили до такой степени, что оно начало гнить)… В некоторых местах достаточно светло, хотя невозможно определить, откуда падает свет и почему совсем рядом с освещенным пространством чернеют дыры, где сгустился плотный и словно бы какой-то вязкий, липкий мрак. Однако даже там, где достаточно светло, сама четкость линий вызывает некоторые подозрения, так было бы очень трудно связать эти излишне четкие фрагменты, чрезвычайно тщательно прорисованные (контуры без единой помарки очерчены тонким и очень острым граверным резцом или пером) с каким-либо поддающимся опознанию и распознанию образом или изображением всего ансамбля.

Среди этой опасной неопределенности главным, преобладающим впечатлением, даже ощущением, является некая относительная уверенность в том, что здесь должно быть огромное количество лошадей с вываливающимися наружу внутренностями, множество жеребцов-производителей с мощной мускулатурой, вперемешку с какими-то боронами, острыми крючьями мясников, лемехами плугов и… обнаженными женщинами с пышными формами, тоже ставшими жертвами какой-то чудовищной бойни. Мне тотчас же, разумеется, приходит в голову мысль о «Смерти Сарданапала», но сцена, разворачивающаяся передо мной и вокруг меня, должна была бы иметь место гораздо позже того краткого мига, что запечатлел и таким образом остановил навечно Делакруа, мига, где все изгибы и округлости желания еще находятся на своих обычных местах, да к тому же и вставлены в добротную раму вкладных страниц под названием «Изящные искусства» в энциклопедическом словаре «Ларусс», завораживавшего меня в детстве. Тогда как здесь то, что громоздится позади, впереди, справа и слева от меня, почти у меня под ногами, представляет собой лишь отвратительные в своей искаженности постыдные тайны анатомии: рассеченные на четыре части диафрагмы и глотки, зияющие отверстия, выпавшие внутренности, продукты выделения.