Ален Роб-Грийе – Романески (страница 85)

Перед большой стеклянной дверью кинотеатра все время стояла длинная и плотная очередь жаждущих посмотреть фильм… а через другую дверь, более неприметную, столь же постоянно тек ручеек разочарованных зрителей, выходивших с низко опущенными головами, и не толпой, а поодиночке: то были жертвы заманчивой афиши, сделанной в чрезвычайно реалистической пошловатой манере, зрителей, чья жажда зрелищ запретных плотских утех и жестоких наказаний все же не смогла заставить даже досидеть в кинотеатре до конца фильма, настолько его повествовательная манера и структура показались им невыносимыми. Подобная система обеспечивала ошалевшему от радости хозяину кинотеатра чрезвычайно, абсурдно высокую выручку. К несчастью для него, разгневанные зрители, выходившие через маленькую неприметную дверь, в конце концов довольно быстро оказали крайне негативное влияние на тех, что еще терпеливо ожидали у входной двери своей очереди, полные приятных надежд. Через неделю кинотеатр был практически пуст с полудня до самого вечера, и вместо «Соскальзываний» ввиду крайней необходимости срочно выпустили на экран другой фильм, более соответствующий общепринятым правилам.

Таким образом, сицилийский суд, вынесший мне обвинительный приговор несколько месяцев спустя за «неповествовательность» (то есть за отсутствие причинно-следственной оправданности и убедительного чередования сцен и за отсутствие непрерывности и связности в смене кадров), разделял, по выражению моего адвоката, кинолюбительские вкусы наших поклонников молодой плоти… На левом же берегу, напротив, после гораздо менее бурного начала демонстрации фильма, он продержался в прокате и на афишах в течение многих недель, а в Латинском квартале — даже в течение многих месяцев.

Однако феминистские круги выказали ко мне в данном случае еще большую суровость, чем в случае моего сотрудничества с поклонником расплывчатых очертаний и легкой дымки Дэвидом Гамильтоном. И на сей раз я и вправду счел этих дам несправедливыми ко мне. «Медленные соскальзывания» на самом деле ведь представляют собой экранизацию (разумеется, очень вольную и приблизительную) «Колдуньи» — большого, чрезвычайно значительного труда с четко выраженным феминистским уклоном, написанного Жюлем Мишле в прошлом веке — или, вернее, не самого труда, а его изложения и анализа, сделанного Роланом Бартом в его знаменитой работе «Мишле сам о себе». Девушка, юная и красивая (очень юная; Анисё Альвина, исполнявшей ее роль со спокойным бесстыдством, представлявшимся некой смесью невинности, вызова всем и вся и открытой провокации, едва-едва исполнилось семнадцать лет), обвиняется в кровавом преступлении, в убийстве. Ее схватили, бросили в тюрьму и там же подвергают допросам, запугивают и буквально травят три представителя деспотичной, авторитарной власти, призванные поддерживать в обществе порядок (по мнению нашего историка), а именно полицейский, судья и священник, которым в моем фильме оказывает всяческое содействие настоятельница монастыря-тюрьмы, куда заточают несовершеннолетних преступниц, ожидающих суда или уже осужденных.

В «Колдунье» рассказывается извечная история хорошенькой девушки, выступающей в основном в роли жертвы, которую мучают и пытают по желанию и не торопясь, со вкусом (и ради удовольствия, разумеется), чтобы заставить ее сознаться в вымышленных злодеяниях; на деле палачей совершенно не интересует, виновна она или нет, их возбуждает греховность, соблазн ослепительного сияния и чрезмерной роскоши ее чувственности — красота дьявола. В «Соскальзываниях», напротив, героиня, не забывая о том, каким оружием может служить красота ее обнаженного тела, направляет всю силу своей воли, своего изощренного, лукавого и порочного ума на то, чтобы разрушить, опровергнуть все рассуждения и доводы следственного судьи. Чиновник хотел бы расположить в правильном порядке все вещественные доказательства, найденные на месте убийства, и понять, какую роль играла та или иная вещица в этом деле. Юная подозреваемая, чью степень вины в происшедшем следственный судья и пытается таким образом установить, старается действовать в прямо противоположном направлении, проявляя чудеса изобретательности; она умудряется постоянно придавать самым обычным, лежащим на поверхности вещам, некий другой смысл, какое-то иное дополнительное возможное значение, с тем, чтобы помешать истолкованию разрозненных фактов выстроиться в связную цепочку, чтобы поддерживать совокупность известных сведений в некоем неустойчивом состоянии, где отдельные разрозненные фрагменты внезапно перемещаются, изменяют вид, утрачивают или приобретают новое значение или ценность и образуют ежеминутно новые конструкции, столь же нестабильные.

Что касается священника, тюремного духовника, то девушка-подросток, очень быстро угадав в нем человека, одержимого садо-лесбийскими страстями, нарочно рассказывает ему невероятные, сногсшибательные истории в духе «черного» средневекового романа или в духе подвигов испанской инквизиции про мерзких монахинь, взявших на себя роли влюбленных палачей в тайных подземных застенках тюрьмы, на первый взгляд снаружи такой чистой, добропорядочной и безопасной. Первым не выдержит испытания и поддастся искушению страдающий галлюцинациями пастырь, буквально изничтоженный, погубленный речами (весьма красочными) моей дьяволицы с невинным личиком инженю. Но и судья, человек, гораздо более остро чувствующий обман, замечающий нагромождение противоречий, более ловкий, изворотливый, более сложный, а также и более прозорливый (Мишель Лонсдейл, великолепный, блестящий в своем полубредовом состоянии, на грани безумия), в свой черед утратит почву под ногами и оступится.

Никто, как мне кажется, в этом открытом и неистовом противостоянии — почти манихейском — между разрушительным, пагубным воображением и тяжелой машиной по поддержанию общественного порядка не должен бы заподозрить меня в том, что я сторонник последнего. На протяжении всего фильма моя непокорная и непокоренная девушка-подросток, пусть абсолютно обнаженная, пусть появляющаяся в коротеньком платьице заключенной, предстает перед зрителями живой, смышленой, толковой, ловкой, чуть странноватой и забавной, яркой, столь же самостоятельной в своих суждениях, как и в высшей степени прекрасной, совершенной в своей юной прелести. В то же время представители рациональной, ориентированной на целесообразность власти, к тому же привыкшей прибегать к методам принуждения, не только слабы и не уверены в себе под прикрытием масок так называемого авторитета, влияния и данной им власти, нет, так сказать — это значит ничего не сказать, ибо они еще и бесконечно несчастны в глубине души. И как можно вообразить, что я на их стороне, что я их защищаю или что я даже отождествляю себя с ними?

К несчастью для меня, я так же был верен и другой стороне весьма двусмысленной книги Мишле. Его слишком уж привлекательная, соблазнительная колдунья являет собой воплощение свободного, независимого сознания, будущей надежды революции и надежды на грядущую революцию (разве не Мишле придумал ту самую славную милашку Марианну из наших мэрий, что на какое-то время позаимствовала пухленькое личико и обнаженные груди Брижит Бардо?); но одновременно она остается объектом мужского вожделения — в котором сладострастие и сластолюбие властно требуют подвергнуть нежную плоть жестоким мукам, — и наш моралист (о сосредоточенном внимании к женской крови и о придании ей определенного эротического смысла в его произведениях пишет Барт, выявляя само явление и подчеркивая его), так вот, наш моралист описывает пытки во всех деталях, описывает красочно, со столь явным вкусом, со столь явным смаком гурмана, что всякий просто не может не насторожиться, а люди, питающие подобные же склонности, неизбежно почувствуют в авторе родственную душу. И да соблаговолят мне простить то, что я не стал прибегать к уловкам и уверткам по столь важной основополагающей проблеме, по которой я считал себя просто обязанным высказаться честно и откровенно, дать верное ее истолкование и добросовестное отображение, не скрывая моей собственной причастности к сфере подобных фантазмов. Однако меня удивляет, что только эта сторона фильма — гораздо менее важная, разумеется, чем показанное в нем противостояние, чем содержащаяся в нем антитеза этой стороне, что видно и по хронометражу ленты, и по впечатлению, производимому всей историей, — привлекла особо пристальное внимание наших зашоренных, ограниченных амазонок.

Свобода, без сомнения, — страсть тяжелая, причиняющая много неудобств и страданий, а порой и несчастий. И превратности борьбы феминисток за свои права служат наилучшей иллюстрацией этому утверждению. В самом начале дело, за которое боролись дамы, казалось правым, абсолютно ясным и лишенным каких бы то ни было подвохов: речь шла всего лишь о том, чтобы заставить признать женщин равными мужчинам. Прежде всего они хотели добиться равноправия перед лицом закона, а также и того, чтобы их слово было признано равным по своей силе нашему слову, слову мужчин; ибо на Западе точно так же, как и на Востоке, если женщина порой и обладает большой силой и властью, в том числе и оккультной, то традиционно право говорить предоставляется мужчине. Таким образом система понятий общества (идеологический консенсус) везде и всюду остается чисто мужским: даже руководимый и управляемый тайком старой супругой, молодой любовницей или королевой-матерью взрослый мужчина, самец, всегда сам держит речь.