Ален Роб-Грийе – Романески (страница 8)
В соответствии с официальной правдой, той, которая под иными небесами отправляет умирать на каторге историков, чей злой гений принуждает задаваться вопросом о том, как крейсер «Аврора» смог выстрелить по Зимнему дворцу, в те славные октябрьские дни не находясь в Петрограде (а нам его показывают стоящим у набережной Невы, напротив дворца, на положенном месте и каждые девять лет наново покрашенным, — чтобы правда не облупилась, надо ее регулярно подмалевывать); итак, в соответствии с услышанным, Франция прежде всего возникла (это произошло во время Освобождения) как нация героев, поднявшихся против оккупанта после заключения перемирия почти что во всеобщем порыве сопротивления, — вот позиция, которую удержать было трудно, но которая прослужила более десятка лет, не порождая слишком громкого смеха и протеста; однако потом ситуация вдруг изменилась и Франция превратилась в стадо трусов и предателей, продавших душу и весь еврейский народ за единый кус черного хлеба.
Я не собираюсь брать на себя смелость (слава Богу, я не историк) восстанавливать правду третью. Но в этом пункте автобиографии мне следует уточнить, что все пережитое мною, пожалуй, не соответствует ни одной из названных картин. Пусть меня поймут правильно: просто я хочу сказать, вернее, попытаться рассказать, как мной воспринималось то, что происходило вокруг меня; или, говоря еще более субъективно, — как сегодня я представляю себе свое тогдашнее восприятие событий.
Я был добрым сыном, прямой противоположностью смутьяна. Мне было хорошо дома, где я подробно рассказывал обо всем, мною виденном и совершенном в школе или по дороге домой; в том, что касается ценностей, я, не задумываясь, разделял большую часть политических и этических воззрений родителей: обманывать — дурно; мир следует принимать таким, каков он есть; на экзаменах списывать нельзя; Народный фронт ведет Францию к гибели; лишь честным трудом можно обеспечить свое материальное благополучие и духовные радости и т. д. и т. п.; или: «самые толстые — не самые худые»; воистину в нашем клановом фольклоре имелось множество ложных сентенций, как бы нарочно созданных для того, чтобы можно было мило посмеяться над теми правилами, которым мы уважительно следуем.
Вероятно, я не испытывал к моим родителям слепого и безграничного восхищения, а, скорее, знал, что меня с ними связывает род священного союза, братского единства, нерушимой солидарности. Отец, мать, сестра и я представляли собой некий клан. В течение более полутора десятков лет я даже носил на безымянном пальце вместо талисмана ровно четыре алюминиевые шайбы, найденные в 1943 году в ящике с запасными деталями на заводе «МАН». Этот дух семейной сплоченности не мог существовать без определенного дистанцирования от остальных человеческих существ: его питало смутное чувство превосходства и как минимум непохожести.
Однажды, во время обучения в местной школе на улице Булар, в ответ на заявление одноклассника, что его отец, служа в армии, носил капитанские погоны, я сказал, что мой был подполковником. Придя домой, я попросил дать мне более точную информацию о званиях в сухопутных войсках. Как выяснилось, мой отец, будучи анархистом, отказался получать высшее военное образование, которое дало бы ему возможность поступить на службу в звании офицера. Призванный в армию сразу по окончании школы в 1914 году и отправленный на фронт простым солдатом, после четырех лет боев он закончил войну в госпитале как инвалид войны, получивший лицевое ранение. У него имелись награды: военная медаль, боевой крест с пальмовыми ветками, — а в послужной список ему была записана благодарность.
Антимилитаризм, несомненно, представлял собой одну из констант бурного существования этого придерживавшегося правых взглядов занятного человека, который не без доли мелкого тщеславия показывал своим детям следующую запись, сделанную красными чернилами в его табеле учащегося школы изящных искусств (где в начале этого века все еще заставляли носить униформу и коротко стричь волосы): «Постоянно грязен и неряшлив». Итак, в тот вечер за семейным столом, когда отец ел свою неизменную чесночную колбасу, запивая ее кофе с молоком, до моего сведения было доведено, что в конце войны он был всего лишь младшим лейтенантом, что затем, уже в звании инженер-лейтенанта, служил во французских оккупационных войсках (на возвращенных лотарингских заводах), но что я могу, если это доставит мне удовольствие, нашить на его мундир пять полковничьих шпал или простой сержантский шеврон, поскольку все это для него не имело никакого значения. Клановая гордость в галунах не нуждалась.
С войны в качестве трофеев папа принес полное собрание сочинений Шиллера (толстенная книга в сером матерчатом переплете, напечатанная готическим шрифтом) и немецкий гранатомет: этакий огромный пистолет со внушительным курком и коротким стволом толщиной в мою детскую руку. Сия впечатляющая добыча висела на стене комнаты, именовавшейся «кабинетом» и служившей детской. Играть с этим безобидным оружием, балуясь с которым вполне можно было раздробить себе ударником или (безупречно смазанным) затвором палец, не разрешалось, разве что иногда, в знак особой милости.
После вечернего кофе с молоком папа устраивался перед бюро (неуклюжим сооружением в виде зарядного ящика с выдвижными ящичками, привезенным с американского склада) и принимался за перевод Шиллеровых трагедий, работая вдохновенно и скрупулезно, переходя от одной вещи к другой, заполняя школьные тетради в клеточку крохотными буковками, написанными химическим карандашом. Думается, перевод этот был если не буквальным, то дословным, но абсолютно приблизительным, так как наш ретивый дилетант заглядывал в словарь не так часто, как следовало бы; к тому же большая часть грамматики ему была просто неведома. Угадывая, веря в удачность угаданного, импровизируя, не смущаясь ни бессмыслицами, ни странностями выходившего из-под его руки текста, папа продвигался довольно быстро, не заботясь о том, что могли сказать о его труде. Анна-Лиза, моя сестра, которую в ту пору называли Нанеттой, утверждает, что она пережила одно из самых страшных потрясений в юности (как и тогда, когда, несколько ранее, узнала, что Дед Мороз — выдумка), обнаружив, что наш отец немецкого языка не знал вовсе, поскольку не изучал его ни в школе, ни вообще где бы то ни было.
Были ли мы бедны? Это дело, разумеется, относительное. Во всяком случае, в детстве я себя никогда не ощущал бедным, и у меня даже в мыслях не было сравнивать квартиру того или иного одноклассника (по окончании местной школы я учился на казенный счет в лицее «Бюффон», а моя сестра — в «Виктор-Дюрюи») или квартиры редких гостей моей матери, например, ее сердечной подружки, работавшей зубным врачом в Бресте, с тремя тесными комнатками на улице Гассенди, в которых мы по-прежнему ютились вчетвером даже тогда, когда мне уже было двадцать лет, и где не было ни ковров, ни люстр, а с потолка светили голые лампочки, венчавшие трехрожковые сооружения, центральной частью которых были небольшие латунные шарики, и они казались мне такими же естественными, как кресло-кровать, раскладывавшееся на ночь, превращая столовую в спальню с тех пор, как сестра перестала спать — стыдливость обязывает — в одних стенах со мною.
Получая солдатское пособие, мой отец, вместо того чтобы извлечь пользу из своего диплома инженера Высшей школы искусств и ремесел, «АэМ» (произносить «азээм»), на каком-нибудь металлургическом предприятии, основал, объединившись с несколько более обеспеченным шурином, Картонажное промышленное общество, под помпезной вывеской которого скрывалась крохотная фабричка, выпускавшая упаковку для кукол. Трое-четверо рабочих скрепляли коробки, мой дядя занимался доставкой, но самую тяжелую работу делал папа, который на протяжении всего дня должен был вставлять в дисковую бумагорезку стопки коричневого картона; эту опасную операцию надлежало бы исполнять квалифицированному рабочему, однако высокая зарплата такого специалиста, увы, была бы несовместимой с (как всегда) негарантированными доходами предприятия.
Субботними вечерами, сидя в кабинете, из которого по этому случаю изгонялся Шиллер, папа, нахмурив брови, подписывал размашистым, не доступным для прочтения, но шикарным росчерком неизбывные пачки переводных векселей, — оплата их постоянно откладывалась, а многие, как мне сказали позже, были векселями без покрытия. Так я узнал, что на протяжении всего нашего детства отец жил в постоянной тревоге и неуверенности. Я, как сейчас, вижу подушечки его пальцев (удивительно гладких и красных), истертые от ежедневного соприкосновения с картоном, а зимой (цех не отапливался) потрескавшиеся и кровоточившие неделями.
По утрам, каждое воскресенье, напевая арии из оперетт и немилосердно искажая мелодии и слова, отец чинил обувь всей нашей семьи. Свой разнообразный инструмент он держал на нашей тесной кухоньке вместе с детским верстаком, который Дед Мороз в свое время поставил перед родительским камином из черного мрамора, где обычно 25 декабря появлялись игрушки. Своими размерами, надо отметить, этот станок существенно превосходил диаметр дымохода, что тогда меня, конечно, не смутило. Им я порою пользуюсь и сейчас в своем менее тесном менильском жилище. Наблюдая за работой отца, я полюбил всякий ручной труд и теперь могу делать многое, начиная со столярничания и кончая изготовлением армированного бетона, и очень жалею, что у меня уже не находится времени для того, чтобы отремонтировать все эти дышащие на ладан кирпичные кладки, косяки, рамы и железные окантовки в столь любимом мною полученном в наследство доме.