Ален Роб-Грийе – Романески (страница 74)

И наконец, я плохо понимаю, как можно обвинять меня в том, что я отказываю молодым женщинам в привилегии блистать красотой или самоутверждаться в каких-либо иных областях и совершенно иными способами. В частности, героиня моего самого известного, самого читаемого во всем мире романа, героиня «Ревности», может свидетельствовать об обратном. И я надеюсь, все будут вынуждены признать, что у меня отсутствует всякий «сексизм» в отношении литературы: когда я захотел объединить в издательстве «Минюи» под крайне неопределенным, но оказавшимся столь удачным названием Нового Романа писателей, чье творчество казалось мне наиболее мощным и новаторским в середине нашего века, я тотчас же написал во главе списка (даже если это и было против их воли) фамилии Саррот и Дюрас рядом с фамилиями Пенже и Симона. Очень немногие литературные течения до сего дня могут похвастаться таким равноправием представителей разных полов.

Но вернемся к Гамильтону, к застенчивому, робкому и милому Гамильтону, ставшему всем на удивление мировой знаменитостью и предметом особой ненависти на диво активных и по-боевому настроенных жительниц Берлина. Как, каким образом его претенциозные, хрупкие, словно воздушные, невесомые, бестелесные, бескровные и безжизненные девушки, в стиле еще невозникшего «ретро» с их большими вуалями, развевающимися в подернутом то ли дымкой, то ли туманом воздухе, с их просвечивающими, прозрачными шляпками-капорами, защищающими их нежную, пастельного оттенка кожу от лучей неяркого и нежаркого солнца, каким образом эти бесплотные девушки-эльфы могли привести в такую отчаянную ярость батальоны и батальоны дам-карательниц?

Что касается меня, то я был очарован и буквально пленен этим юношей, когда он явился с макетом своего альбома под мышкой ко мне, в крохотный кабинетик, который я занимал в течение добрых двух десятилетий на улице Бернар-Палисси, где я бывал сначала по два дня в неделю, а потом уже гораздо более нерегулярно, наскоками и набегами, тот самый кабинет, что примыкает непосредственно к столь же крохотному и строгому кабинету Жерома Линдона, хотя тот и является директором издательства. Рассказывают, что до того, как мы обосновались в этом здании, оно исправно исполняло функции борделя (Мартен дю Гар, живший на улице Драгон, пишет о нем в своих мемуарах), — предопределенная мне самой судьбой клетушка служила местом, где скрывался соглядатай…

Дэвид Г., сам по профессии и убеждению, так сказать, соглядатай, казался братом-близнецом своих полупрозрачных героинь: он был таким же светлым-светлым блондином, как и они, отличался в поведении воистину нордической сдержанностью и благородством, даже изысканностью, он был точно так же не то что молчалив, а прямо-таки нем и передвигался практически бесшумно, так что возникало ощущение, будто он и не делает вообще никаких движений, а скользит по воздуху, словно призрак… Я тотчас принял решение сделать юношу вместе с его гаремом безгрешных, неземных, словно пришедших из сновидений и грез юных девушек, почти девочек-подростков, одним из персонажей, что будут скользить, словно тени, над развалинами храмов, над темницами и домами терпимости того самого города-призрака, чью «Топографию» я тогда как раз создавал.

Теперь, по прошествии времени и глядя со стороны, надо все же признать его несомненный талант, правда, немного застенчивый и робкий в том, что касается эстетики, красоты и гармоничности, — талант, заключающийся в исключительной по силе и мощи способности к идентификации человека, к распознанию и определению его глубинной сущности. Надо воздать должное этому таланту, представляющему несомненный интерес не только с точки зрения социологии, но и в общечеловеческом плане, ибо, если бы дело обстояло иначе, его произведения не были бы растиражированы в миллионах экземпляров на книгах, афишах или почтовых открытках от Берлина до Вальпараисо и Ушуаи, от Осаки до Мельбурна, от Парижа до Ландерно.

Как говорят, основной «клиентурой», то есть основными покупателями и потребителями «продукции», Дэвида Гамильтона являются представительницы женского пола, что только усугубляет, усложняет и ухудшает его и без того сложное положение оказывающего столь пагубное, развращающее влияние агента, находящегося на службе у международной фаллократии, то есть у сообщества мужчин, считающих женщин существами низшего порядка и стремящихся утвердить в мире свое господство; но одновременно данное обстоятельство позволяет его нежным, стерильным, лишенным запаха произведениям служить хорошей рекламой для кремов против морщин, смягчающих кожу лосьонов и вагинальных тампонов «для критических дней».

Разумеется, я, когда писал тексты, должные быть напечатанными параллельно с творениями молодого фотографа, поступал лукаво и коварно, к его великому молчаливому изумлению, потому что проинтерпретировал сами фотографии по-своему и буквально «притянул их за уши» к садо-эротизму, безумию и кошмарам. Такое искажение первоначального замысла автора, такое злоупотребление его доверием с моей стороны, увы, нисколько не облегчило моего собственного положения и не повлекло за собой прощения мне моих прегрешений, напротив, это только усугубило мою вину в глазах общества и сделало мое преступление еще более ужасным: оказывается, я не только предоставил мое имя известного писателя с целью выставить напоказ чуть более или чуть менее раздетых безликих, хотя и хорошеньких девушек, но ко всему прочему я еще, оказывается, лелеял тайную мечту увидеть, как струятся у них по щекам слезы и как льется их кровь. Вот к этому последнему пункту обвинения мы вернемся чуть позже.

Прежде всего я хотел бы попытаться лучше понять, вернее, выразить при помощи более точных терминов, почему милый Гамильтон уже признан виновным. Я полагаю, что он признан таковым именно из-за полного отсутствия морщин на лицах, как и из-за полнейшего отсутствия признаков дряблости, старения, одряхления на телах. Огромной империи морщин (империи признаков упадка, заката жизни, империи знаков смерти, что приходит незаметно и мало-помалу поселяется в нас без нашего ведома и согласия, империи отметин, что оставляют на нас все превратности судьбы) противостоит здесь царство гладкости, абсолютной ровности, царство нерушимой целостности, девственной и неувядаемой. Одним словом, морщина была бы своеобразным свидетельством старого доброго гуманизма, знаком времени, оставленным на человеке.

Вопреки этим весьма традиционным всхлипам и хныканью, на наших глазах и к нашему удивлению хрупкие и романтичные сильфиды, сфотографированные Дэвидом Гамильтоном, сближаются со спортсменками, снятыми Лени Рифеншталь, о которой я уже упоминал выше, с этими могучими девами, обладательницами словно отлитых из стали грудей. Но есть между ними одно различие — и весьма значительное: уязвимость одних и неуязвимость других. Создания, запечатленные Гамильтоном, обладают поразительно гладкой кожей, они и сами все такие гладкие, словно их отполировали, но они хрупки и непрочны, недолговечны. Как и тела их германских сестер, их тела обладают идеально, безупречно очерченными контурами и столь же идеальными изгибами, но это уже совсем иные контуры и изгибы, ибо это уже не валькирии, а гибкие лианы.

Примерно в то же время, когда я поддержал новичка Гамильтона и помог ему в подготовке двух первых альбомов, изданных у Робера Лаффона, никак не желавшего публиковать фотографии без литературного текста (уже давно ДГ не нуждается в подобном шефстве!), Франко-Мария Риччи издал очень небольшим тиражом на роскошной бумаге большого формата серию рисунков, представлявшую собой настоящую рисованную киноленту, предназначенную исключительно для взрослых, сделанную Гвидо Крепаксом по сюжету «Истории О». Желая предпослать данному совершенно особенному изданию два дополняющих друг друга предисловия, он обратился ко мне и к Ролану Барту.

Достаточно лишь бегло просмотреть иллюстрации, сделанные господином итальянцем, чтобы бросилось в глаза, какие изменения претерпел первоначальный текст и идея Полин Реаж. Ибо, как мы помним, роман Полин Реаж был смелым, решительным и свободным — и с каким блеском сделанным! — рассказом об истории души. Несмотря на очень спокойное, почти будничное начало, несмотря на искусные хитрые уловки (в начале и в конце), в результате коих все действие, все это таинственное приключение, казалось, как бы «выносилось за скобки» реальности и помещалось в сферу воображаемого, роман, следуя законам «правдоподобия» причинно-следственных связей и хронологии, очень быстро вступал на путь исследования глубин психологии человеческого существа, грубых заблуждений, самообмана и трагического восприятия жизни. В рисунках Крепакса, напротив, воспевается агрессивная современность, прославляется агрессивный характер современности, и ошибиться на сей счет совершенно невозможно: там больше нет никаких глубин и никакого гуманизма, и вместе со страданиями и мучениями души исчезли даже приметы времени.

Результат заметен прежде всего на телах, изображенных «плоско» в лучших традициях жанра. Главные действующие лица, их фигуры, их жесты превратились в игру картинок, где воображение само указывает пальцем на свою собственную искусственность и свободу. В то время как Полин Реаж позаботилась о том, чтобы приблизить к нам свою отважную героиню при помощи еле заметных признаков истощения, изнурения, упадка сил и мельчайших знаков проявления телесной и душевной слабости (всех этих свидетельств уязвимости перед смертью деталей и черточек, что отличают от живой модели греческую мраморную статую), вроде немного отяжелевших грудей или черт лица, сделавшихся от усталости и страданий более выразительными и волнующими, у Гвидо Крепакса все эти признаки времени и самой жизни заменены поразительно четкими черными линиями без сучка, как говорится, без задоринки, очерчивающими контуры абстрактно-совершенных, безупречных тел, не имеющих прошлого, не ведающих усталости, вернее, просто никогда не поддающихся усталости, на веки вечные твердых и гладких.