Ален Роб-Грийе – Романески (страница 71)

Однако второе, еще более странное приключение ждало де Коринта на обратном пути в часть, как раз при наступлении ночи, в ту пору, что у нас называют «порой меж волком и собакой», то есть в сумерках. Он ехал по дороге обыкновенной рысью, а за ним следовал его ординарец. В тот миг, когда они поравнялись с пустой, скрипучей телегой, которую с грехом пополам тащила старая обессилевшая кляча, граф Анри увидел, как откуда ни возьмись на обочине справа от телеги появился крестьянин очень и очень почтенного возраста; он держал вожжи и правил лошадью. Старик поразительно высок и пугающе худ, он одет в точную копию солдатского френча, застегнутую на все пуговицы, до самого подбородка, и в очень узкие и какие-то куцые брюки: и френч и брюки сшиты из тонкой хлопчатобумажной ткани, темной, но странно блестящей, переливчатой. Головы старца не видно, так как она почти исчезла под круглой широкополой шляпой, твердой, негнущейся и по виду скорее смахивающей на шляпу бретонца, чем на шляпу жителя Лотарингии.

Старик несет на плече косу из тех, с которыми обычно ходят жнецы (но для чего она ему в такое время года?), и внезапно он яростно взмахивает ею прямо перед самым носом офицера. Испуганный конь пятится, и сей маневр делает капитана недосягаемым для нападающего. Однако старик выказывает прямо-таки поразительную ловкость, несмотря на то, что внешне выглядит слабым и беспомощным, что руки у него прежде подрагивали, а поступь была нетвердой. Сейчас же, глядя на него, можно подумать, что он не то летает, как птица, не то двигается скачками, словно огромный ядовитый паук. В мгновение ока он вновь оказывается рядом со всадником, прямо перед грудью белоснежного коня, и снова бросается на офицера, выставив вперед свое грозное оружие времен восстания шуанов таким образом, словно он желает перерезать офицеру горло или, по крайней мере, вознамерился изрезать, исполосовать ему лицо.

Ординарец, сочтя, и совершенно, кстати, справедливо, что капитану грозит опасность, выхватывает седельный пистолет из ленчика седла и делает предупредительный выстрел. И тотчас же кровожадный и непонятно почему столь мстительно настроенный старец даже не падает, а валится как подкошенный поперек дороги, но сам процесс падения тела весьма странен, ибо он совершается как-то постепенно, словно в замедленной съемке, и руки и ноги, подергиваясь, выписывают в воздухе какие-то кабалистические знаки. Ординарец спрыгивает на землю и склоняется над неподвижным телом; совершенно очевидно, что старик мертв, и умер он мгновенно, хотя на теле у него не видно никакой раны. Да и солдат-то, кстати, стрелял наугад, не целясь, скорее для того, чтобы напугать крестьянина, а не для того, чтобы попасть в него.

Именно в эту минуту де Коринт замечает, что заточенное стальное лезвие косы укреплено на рукоятке неправильно, режущей кромкой вверх, вне всяких сомнений для того, чтобы превратить сие орудие мирного сельского труда в эффективное и грозное оружие, в своеобразную боевую алебарду. Вероятно, старик — один из обитателей деревни Волчий Вой, сошедший с ума в результате пережитого потрясения и утративший способность отличать французских драгун от прусских улан. Старая и, быть может, глухая лошадь, не поняла и даже не заметила, какая драма разыгралась на дороге из-за того, что надетые ей на глаза шоры очень суживали ее поле зрения, и она продолжала все так же медленно-медленно, механически переставлять ноги, словно ничего и не произошло.

В третий раз в течение одной ночи с 20 на 21 ноября 1914 года, но уже на рассвете, жизнь капитана де Коринта окажется под угрозой, в третий раз неведомый и невидимый враг будет покушаться на его особу, упрямо, умышленно, сознательно: мина, взрывающаяся при нажиме сверху, искусно замаскированная под щебнем, поджидает его посреди дороги. Эта последняя попытка уничтожить де Коринта должна была бы в принципе оказаться удачной. Но мой отец, проезжавший по той же дороге чуть раньше графа, спровоцировал преждевременный взрыв мины и таким образом спас капитану жизнь, о чем я уже рассказывал.

Итак, в тот знаменательный день Анри де Коринт встретился с двумя мужчинами, коим было суждено стать его друзьями до конца, как говорится, по гроб жизни: с Фредериком (или Фридрихом) де Бонкуром и с моим отцом, — причем одну от другой встречи эти разделяли во времени всего лишь несколько часов. Все трое были примерно одного возраста и служили в кавалерийских частях. Бонкур считал себя немцем и желал, чтобы и другие считали его настоящим немцем из Пруссии, хотя и происходил из очень старинного дворянского французского рода, прославившегося в истории своими ратными подвигами. Данные обстоятельства способствовали тому, что между двумя аристократами возникли узы совершенно иного рода, чем те, какие могли возникнуть между ними и моим отцом-простолюдином, бывшим к тому же всего лишь сержантом, и это при том, что оба офицера не отличались ни высокомерием, ни спесивым сословным чванством и явно были людьми любезными и благожелательными.

Де Коринт с Бонкуром вновь встретились после подписания условий перемирия. Но я-то склонен думать, что, судя по некоторым сведениям, содержащимся в документах и письмах из их обильной переписки (на сегодняшний день по большей части бесследно исчезнувшей), Господин Случай, столь властно всегда распоряжающийся превратностями судьбы человека на войне, многократно сводил их вместе между Верденом и Арденнами, всегда при совершенно исключительном стечении обстоятельств, что позволяло им на мгновение либо забыть, либо даже пренебречь жесткими и жестокими требованиями разрушительного, губительного, смертоносного патриотизма, словно эти якобы неожиданные, непредвиденные, однако же довольно частые встречи двух храбрых представителей враждующих лагерей с самого начала происходили всякий раз в добрый час под покровительством какого-то божества, благоволившего к кавалеристам, презиравшего суровые условности границ и коалиций и хранившего их от случайных неприятностей.

С января 1919 года, без сомнения, из-за того, что он блестяще владел двумя языками, де Бонкур был членом совместной франко-германской комиссии, на которую была возложена нелегкая миссия разрешения всяческих проблем, как чисто технических, так и «человеческих», связанных со слишком быстрой сменой власти в отвоеванной Францией Лотарингии. Поражение Германии, то есть лагеря, на стороне которого он сражался, нисколько не поколебало великолепного спокойствия Бонкур а и ничуть не отразилось на всем его ангельском облике, а также ничуть не затронуло его глубинных чувств и настроений по отношению к нашей стране, ибо, как был он ранее твердо убежден в том, что с французами немцам надо жить в мире, так и сейчас он продолжал занимать однажды избранную позицию пацифиста. Во время войны он сражался храбро, отважно, проявляя завидное мужество, а порой и некоторую безрассудную удаль (или презрение?) перед лицом опасности; но сейчас, казалось, он был не просто доволен, а прямо-таки счастлив оттого, что бесполезной и бессмысленной бойне положен конец, хотя бы и ценой временного ослабления и унижения его собственной нации.

Бонкур закончил войну в чине майора, командира эскадрона, в то время как де Коринт (с которым он, кстати, еженедельно встречался в кабинетах синдиката металлургической промышленности), бывший на три года старше, дослужился до звания подполковника.

Что же касается папы, то он, как я уже рассказывал в «Возвращении зеркала», получив множественные ранения в голову, страдал от внутренних повреждений в области левого виска и уха, а потому, проведя несколько месяцев в тыловом госпитале в Донзенаке, в департаменте Коррез, оказался тогда благодаря диплому инженера Национальной школы искусств и ремесел в Париже (полученному как раз накануне объявления всеобщей мобилизации) в военном управлении металлургическими заводами Агонданжа, в департаменте Мозель. Для выполнения сей ответственной миссии отца даже повысили в звании, правда, временно, до младшего лейтенанта, что ему одновременно и льстило, так как он в то время был весьма и весьма неравнодушен к красивой и элегантной одежде, и, разумеется, мундир младшего лейтенанта нравился ему куда больше мундира простого сержанта, если еще и иметь в виду, что более высокое звание способствовало устойчивому успеху у женщин, но одновременно данное обстоятельство повергало его в смущение, быть может, даже сильно задевало и оскорбляло в лучших чувствах, ибо он, став ярым антимилитаристом, воспылал отвращением к войне, военному ведомству и вообще ко всему, что связано с этими понятиями.

Ивонна Каню (через год ставшая супругой моего отца, а через два — моей матерью), стремившаяся с момента окончания боевых действий найти способ вернуться в ее дорогой Оденвальд, бывший для нее неким «потерянным раем», а если уж и не попасть в это священное место, которое ей, кстати, так больше и не довелось увидеть, то хотя бы приблизиться к нему, насколько это возможно, так вот, Ивонна Каню согласилась занять скромную должность стенографистки в управлении, где служил отец, и смешила этих молодых воинов, пребывавших в блаженном состоянии безделья после тяжких ратных трудов и быстро вновь обретавших свою прежнюю веселость безусых юнцов, вчерашних лицеистов и учеников коллежей, потому что вместо дамской сумочки она носила через плечо грубый солдатский мешок, да еще ко всему прочему это был мешок солдата не французской, а португальской армии; надо сказать, что эта реликвия бережно хранится и сегодня на чердаке дома в Керангофе, и я помню, что мама всегда ходила с этим мешком за спиной в те далекие годы, когда мы все вместе отправлялись на прогулки по окрестностям, а еще я помню, что на ее черных волосах всегда красовалась прямо-таки «вечная», неизменная зеленая фетровая шляпка, выделанная под кротовый мех.