Ален Роб-Грийе – Романески (страница 69)

— Лейтенант Фридрих Шамиссо фон Бонкур, а по-французски Фредерик Шамиссо де Бонкур.

В ответ на столь изысканную вежливость, однако с небольшой задержкой, и даже с довольно заметной задержкой, длительность которой все же трудно оценить в том состоянии остолбенения и оцепенения, в какое повергла меня представшая моим глазам сцена, я слышу, как мои собственные слова вспарывают, разрывают, пронзают вновь воцарившуюся и ставшую еще более гнетущей тишину, словно бы все, что со мной происходит, на самом деле не явь, а сон (а поднес ли я к виску, как того требует устав, мою одеревеневшую правую руку?):

— Капитан Анри де Коринт.

Взгляд ангела-блондина обращается куда-то вправо (то есть для меня к левому краю полотна), словно он желает привлечь мое внимание к чему-то очень важному, быть может, даже указать на ключ к разрешению всей этой загадки, ключ к раскрытию этой тайны. Я тоже обращаю взор в ту сторону…

Вместо желанной разгадки там меня ожидает, напротив, новая загадка: на короткой жесткой траве лежит на спине девушка, тоже, по всей видимости, мертвая, она лежит метрах в двадцати от трупа мужчины в непринужденной позе случайно заснувшей в лесу или заколдованной красавицы.

Девушка одета — если я осмелюсь назвать это одеждой — в длинное белое платье, сшитое из такой тонкой, из такой легкой, почти невесомой и неощутимой ткани, что его в это время года и платьем-то назвать нельзя, а можно принять лишь за ночную рубашку, и эти-то легкие одежды сделались еще более прозрачными оттого, что они сверху донизу пропитаны струящейся по телу водой; из-за явного отсутствия под платьем малейших признаков белья ткань бесстыдно липнет к телу, образуя одну складку на вытянутой прямой ноге, еще одну на согнутой в колене другой ноге, плотно облегает раздвинутые и разведенные в стороны ляжки, обтянутые нескромным саваном, точно так же, как и живот, и крутые, округлые бедра, что так и призывают мужскую руку, и чрезвычайно тонкую талию над плоским животом со втянутым пупком, и нежные и твердые груди с коричневато-розоватыми ореолами вокруг сосков (как я любил их, о Анжелика!), и наконец подчеркивает очарование всего чуть выгнутого дугой тела, изогнутого в сладострастной истоме, как можно было бы подумать при других обстоятельствах при виде всех этих выставленных напоказ и предлагающих себя прелестей, увы, отныне выставленных напоказ совершенно напрасно.

И точно так же как тело девушки скорее наводит на мысли о радостях плотской любви, чем на мысли о предсмертных муках, кстати, не оставивших ни малейших следов на всем ее облике, точно так же и ее личико, поразительно нежное, с широко раскрытыми глазами и чуть приоткрытыми губками, личико, утопающее в копне густых, пышных полураспущенных волос, где на влажных мягких черных кудрях еще вспыхивают и перемещаются с места на место под действием бледных солнечных лучей рыжеватые отблески, и оно заставляет прежде всего подумать о радостях любви, а не о предсмертной тоске и страшных муках.

Однако на теле девушки тоже зияет свежая рана (дыра зияет и на рубашке), чуть повыше паха слева, как раз рядом с крохотным темным, поросшим нежным пушком треугольником, подчеркнутым влажным муслином (насквозь промокшим, пропитанным влагой и т. д., короче говоря, все понятно); кровь из раны окрашивает в ярко-алый цвет бедро и пах, а затем, смешавшись с водой на округлости живота и на ногах до колен, она приобретает все оттенки розового цвета, от яркого до самого бледного, еле заметного. Рана, должно быть, глубока, и при ее нанесении явно была задета крупная артерия, и кровь, видимо, била из раны фонтаном, а затем очень быстро последовала смерть, так быстро, что я задаюсь вопросом, правдоподобна ли столь скорая смерть, по здравому-то размышлению.

Запутавшись в бесконечной вязи моей болтовни, изобилующей преступно-навязчивыми прилагательными, я все же медленно, не отдавая себе в том отчета, приблизился к девушке; или, может быть, мой верный конь, бесшумно ступая по земле, сам, без единого, даже самого легкого прикосновения стремян к его бокам, угадал, в каком направлении следует двигаться, почувствовав, как я бессознательно чуть отпустил один повод, вот он и пошел туда, медленно-медленно перебирая ногами и беззвучно скользя по мягкому мху. Как бы то ни было, я сейчас нахожусь рядом с такой недоступной, непостижимой, такой обольстительной и пленительной жертвой, я смотрю на нее сверху вниз и могу в свое удовольствие созерцать мельчайшие, самые тайные части ее тела, открытые моему всепроникающему взору, начиная от ее босых маленьких ножек…

И внезапно в моей голове возникает целый рой воспоминаний: это личико чернокудрой ундины, это слишком легкое, не по сезону легкое и тонкое, практически летнее белое платье, эти крохотные изящные ножки городской барышни, быть может, даже из благородного семейства, мне вроде бы знакомы. Совсем недавно, как мне кажется… (но когда? и где? и при каких обстоятельствах?), я уже видел эту юную девушку, почти подростка, я говорил с ней, я прижимал ее к себе… Я делаю невероятное усилие над собой, пытаясь оживить мою память или возродить к жизни смутные ощущения, сделав их более четкими… Но мимолетное видение исчезает столь же внезапно, как и появилось. Нет, я прежде не встречал это создание из грез и сновидений, эту несчастную лесную нимфу. Без всяких сомнений, речь идет о незнакомке. Нет, я ее не знаю.

Девушка, умирая, при последнем дыхании, подняла руки кверху, к шее, и левая рука, согнутая в локте, лежит так, что ее длинные и тонкие пальцы арфистки словно отдыхают на густой волне рассыпавшихся по земле волос, а правая рука, почти прямая, вытянута вбок и лежит раскрытой ладонью вверх, словно девушка погрузилась в сон… Однако на запястье правой руки у нее красуется очень странное украшение: стальной браслет от наручников — из тех наручников, что в ходу у жандармов, — а второй браслет валяется рядом, словно он вообще не был надет на левую руку, либо был снят, чтобы дать пленнице некоторую свободу движения на короткое время, вероятно, тогда, когда она совершала свой туалет, то есть умывалась и вообще приводила себя в порядок.

В таком случае, вполне вероятно, что мертвый солдат и есть тот неуловимый капрал Симон, а эта девушка — арестантка, которую ему было поручено сопровождать. Но, однако же, по сведениям, полученным в деревне В., юная ведьма, подозреваемая в шпионаже, была одета в кожаную куртку и очень узкие мужские брюки; таким образом, очень трудно себе представить, как она могла засунуть под них такую длинную и широкую рубашку. В надежде получить кое-какие разъяснения по поводу представшего моим глазам зрелища я поворачиваюсь к выглядящему совсем не воинственно немецкому кавалеристу, не сдвинувшемуся с места ни на дюйм и, кажется, даже не шелохнувшемуся в седле. Я, кстати, совершенно его не опасался, потому что мне в голову ни на мгновение не закралось подозрение, что он сам мог совершить это двойное убийство.

И тогда я замечаю, что нас с ним разделяет некая преграда, на которую я прежде не обращал внимания, хотя сия деталь пейзажа, когда я прибыл на место событий, и находилась в центре всего живописного полотна: именно перед этой преградой и застыл как вкопанный мой конь; то был чистый и прозрачный ручеек, что-то тихо-тихо нашептывающий, который течет посредине долинки, а затем среди больших округлых камней-валунов образует нечто вроде крохотного естественного водоемчика, размером с большую ванну. Вероятно, в мирное время в нем стирали белье лесорубы, разбившие где-то в окрестностях лагерь и жившие там с семьями.

Так как я чуть тронул поводья, мой конь заплясал на месте, готовясь перешагнуть через ручей, и я слышу, как низкий голос всадника в черном мундире отчетливо и медленно, словно скандируя, несколько раз, как бы в задумчивой печали и мрачном сосредоточении произносит: «Неглубокий ручей оклеветал меня, и смерть…» — и в этой очень приблизительной цитате я, однако, тотчас узнаю строку из знаменитого стихотворения Стефана Малларме. Вспомнив про нашу церемонию представления друг другу, слишком уж торжественную, я спрашиваю:

— Лейтенант, а не доводитесь ли вы правнуком или внучатым племянником французскому поэту Шамиссо?

— К вашим услугам, капитан, — говорит он несколько напыщенно, — это дед моего деда. Но Боже вас упаси называть его французом, ведь он был немцем!

— А об этих повергающих в глубокую печаль и терзающих своим видом сердце телах, вам, лейтенант, известно хоть что-нибудь?

— Да, капитан, — отвечает он тоном служаки, отдающего рапорт о выполненном задании вышестоящему лицу. — С вершины вон того холма я наблюдал начальную сцену драмы. Всадник, видимо, сброшенный с седла, полз по траве, причем передвигаться ему было явно трудно и больно, настолько, что я тотчас подумал, что держаться на ногах ему мешает либо вывих, либо сильнейшее растяжение связок, либо даже перелом ноги. Юная дама в белой рубашке — да простит мне Господь, я сначала подумал было, что она голая, — резвилась в водоеме и делала вид, что хочет поплавать, хотя плавать там негде. Она что-то напевала, смеялась, нет, вернее, издевалась над своим далеко не здоровым и «не способным», по ее выражению, спутником, в ответ не произносившим ни слова. Затем она вышла из этой природной ванны, вода с нее текла ручьями, и выглядела она, если позволите так выразиться, чудесно, да, она была восхитительна, удивительна, великолепна, это было нечто сказочное, сверхъестественное… и бросилась бежать к скалам на опушке леса. Капрал, приподнявшись на локте, закричал: «Кармина, вернись! Кармина!» Она обернулась и вновь осыпала его презрительными насмешками, и по ее виду было ясно, что она весьма решительно настроена на побег. Тогда капрал выхватил положенный ему по уставу пистолет, взвел курок и крикнул, грозя нацеленным на нее оружием: «Вернитесь, или я прострелю вам ноги!» Однако он не стал стрелять, а сделал еще одну попытку подняться, чтобы преследовать девушку, но попытка оказалась неудачной, такую сильную боль причиняла ему поврежденная нога. А девушка в это время отбежала еще на несколько шагов, затем вдруг круто развернулась к нему лицом и как-то странно завопила, почти завыла: «Стреляй, бессильный!» И он выстрелил всего один раз и попал чуть выше того места, в которое, вероятно, метил. Она упала, обливаясь кровью. Увидев, что доползти до нее он не может, солдат кое-как, с большим трудом приподнялся в траве и встал на колени. Он схватился руками за голову и трижды очень громко и отчетливо произнес: «Сжалься, Господи!» А затем он покончил с собой… Да обретет на небесах мир и покой его несчастная душа…