Ален Роб-Грийе – Романески (страница 67)
Мы и сейчас еще слышим долгий-долгий рев, похожий на громкое мычание, разрывающий тишину и покой нашего тихого маленького городка, рев моторных вагонов на перекрестках улиц. Должно быть, по железной дороге ходят многочисленные товарные поезда, вдобавок к ежедневно курсирующему по маршруту экспрессу, так как низкий и долгий (ностальгический?) вой этой сирены раздается каждые полчаса. Железнодорожные пути проходят в такой близости от дома, что в ночной тишине кабинета-библиотеки, где я пишу эти строки, отчетливо слышен ритмичный перестук колес на стыках рельсов… По мере приближения поезда шум все усиливается, ширится, нарастает, словно целый рой джиннов вырвался из бутылки, достигает высшей точки, а затем постепенно стихает… Требуется более двух или даже трех часов, чтобы проехать среди плантаций миндальных деревьев, среди холмов, поросших сухой, выжженной солнечными лучами травой, затем миновать пригородную промышленную зону с ее заводами, чтобы наконец за окутанными туманом скалами увидеть океан. Этот шум прежних лет, этот гул поезда «Париж — Брест», гул детства и воспоминаний, одновременно и будит память о прошлом, и призывает к будущим путешествиям, к покорению больших пространств, всегда таящих в себе некую новизну.
Вчера, когда мы шли по раздавленным маслинам и по крохотным конусам, напоминающим китайские шляпы, тем самым конусам, что сбрасывают, увядая, цветы эвкалипта, одна из моих студенток, родом, как и я, из Бретани, а именно из так называемого Леонэ, только что прочитавшая «Возвращение зеркала», рассказала мне, что ее дедушка и бабушка в период между двумя войнами познакомились и общались кое с кем из де Коринтов, и было это в Бретани, на побережье, неподалеку от Леневена. Речь, должно быть, шла о племянниках графа Анри, о детях Шарля, брате и сестре, теперь уже, разумеется, умерших и не оставивших после себя потомства (ни тот, ни другая). Но те знания, которыми, как она считает, обладает эта юная девушка относительно самого моего героя, ни в коей мере не смешивают мои собственные игральные карты и фишки, весьма, кстати, многочисленные, а иногда и уж слишком обильные, даже излишние, касающиеся отдельных периодов его бурной и путаной жизни, где совершенно неожиданно в тех отрезках времени, когда его существование представляется наиболее стабильным, а имеющиеся сведения — наиболее точными и достоверными, вдруг обнаруживаются вопиющие противоречия, двусмысленности и апории, если позволительно прибегнуть к философскому термину, а также становится известно о неведомых прежде событиях, которые просто невозможно втиснуть в материю, сотканную с таким трудом, о событиях, что внезапно ставят под сомнение совокупность всех известных сведений о жизни де Коринта.
Весьма обширное, объемистое «досье», состоящее из отдельных рассказов, планов, обрывочных записок и заметок, хронологических таблиц и примечаний, еще больше распухло в начале этой весны, бывшей, сказать по правде, осенью, потому что я находился в Южном полушарии. Прежде чем отправиться в Калифорнию, я воспользовался тем, что проводил в Национальном институте кинематографии в Буэнос-Айресе семинар, посвященный изучению моих фильмов, и воспользовался я этим временем для того, чтобы попытаться разыскать следы графа де Коринта после его драматического отъезда из Уругвая и понять, что же он делал в те несколько недель, какие последовали за исчезновением (таинственным? загадочным?) Мари-Анж, его так называемой невесты с бесцветными, бледными губами.
У меня создалось впечатление, что мой герой прежде всего устремился, а вернее бежал, как можно дальше на юг, на самый край Огненной Земли. Крохотный городок Ушуая, расположенный на берегу канала Бигля, отделяющего территорию Аргентины от принадлежащих Чили островов, кажется почти нереальным, несуществующим на тех сделанных в послевоенные годы фотографиях, что я смог раздобыть и рассмотреть. Даже сегодня, в годы бурного роста из-за притока туристов, этот городок напоминает скорее некий временный лагерь современных первопроходцев-исследователей и завоевателей и состоит из одной длинной главной улицы, которая тянется вдоль берега у подножия поросшего лесом крутого склона гор, где растут карликовые деревца (именуемые по латыни
В большинстве своем все здания Ушуаи представляют собой очень легкие сооружения, деревянные, покрытые гофрированным железом. Выглядит же городок довольно живописно только благодаря тому, что эти жалкие домишки выкрашены в очень яркие цвета: пронзительно-синий, лимонно-желтый, темно-красный, — и точно такие же краски, тон в тон, повторяются и у самой кромки воды, где в порту, на широких причалах громоздятся сотни и сотни контейнеров, словно бы образующих некий городок-близнец, со своими улицами, перекрестками и тупиками. Сейчас на старое грузовое китайское судно, проржавевшее, большое, вернее, кажущееся просто огромным (по сравнению с суденышками и лодками, снующими вокруг), уже вторые сутки грузят тюки грубой, необработанной шерсти, что терпеливо ждут своей очереди в грузовиках с прицепами, которые выстроились в ряд на дамбе, отделяющей скромных размеров порт военно-морской базы от торгового порта.
Граф Анри, питавший настоящую страсть — я об этом уже сообщал в предыдущей книге — к подводной охоте с гарпуном, прибыл в Ушуаю под предлогом непреодолимого желания поохотиться на ушастых тюленей, в изобилии встречающихся в этих холодных водах, животных, тогда еще не отнесенных к разряду находящихся под угрозой исчезновения. Ушастый тюлень — великолепный зверь с либо желтоватой, почти белой, либо с рыжеватой шкурой, и его мощный рев вполне оправдывает прозвище, данное ему моряками, — «морской лев»; можно практически в любое время года увидеть, как в блаженной неге полеживают эти ленивые создания на выступающих из воды рифах по обеим сторонам пролива — достаточно широкого в том месте, где располагается бухта, на берегу которой и стоит Ушуая, бухта, что представляет собой естественную границу между землями, принадлежащими Аргентине, и чилийскими островами, мелкими и покрытыми скудной растительностью. Но благопристойный охотник уважает себя настолько и так дорожит своей профессиональной честью, что не позволит себе побеспокоить тюленей на лежбище, а уж если и пойдет на такой шаг, то лишь для того, чтобы понаблюдать за ними; нет, он желает пронзить зверя своим современным «копьем», то есть гарпуном, только в воде, в морских глубинах, когда ставшие в воде удивительно стройными и изящными, эти великолепные пловцы, чьих укусов, кстати, стоит опасаться, резвятся, исполняя замысловатый и грациозный танец.
Я, однако, полагаю, что де Коринт вряд ли стал бы надолго задерживаться в столь суровых, неприветливых краях ради одного только удовольствия, пусть даже и жестокого, в еще меньшей степени — из-за желания продать шкуры своих роскошных жертв, которые на мировом рынке мехов ценятся на вес золота под названием «меха морской выдры». Я-то подозреваю, что на самом деле его пребывание в этом городишке, затерянном на самом краю земли, открытом всем ветрам, но в то же время оказавшемся весьма укромным местечком, объясняется совсем иными мотивами, еще более странными, смутными, тайными. Ждал ли он здесь чьего-то посланца? Или сам питал надежду тайно сесть на корабль-призрак, один из тех, что огибают мрачные скалы мыса Горн? После войны океаны бороздило множество судов без названий, без документов, без порта приписки, не занесенных ни в какие списки, нигде не зарегистрированных, не имевших никаких законных прав на существование и деятельность. Без сомнения, существуют подобные суда и поныне, несмотря на современные методы и способы пеленгации и на строгий надзор службы береговой охраны.
Но, как бы там ни было, я не обнаружил ничего интересного относительно пребывания де Коринта в Ушуае, тем более что никто не знает, когда он там был (не известна точная дата), сколько времени провел и даже в какое время года он там находился. Скромная гостиница, в которой мог (предположительно) останавливаться сей неординарный, пожалуй, даже высокопоставленный и редкостный беглец, единственная в ту пору в городке и расположенная на крутом склоне, по которому с главной улицы можно было спуститься ко входу (или въезду) в порт, исчезла, и на ее месте недавно было возведено более комфортабельное и высокое здание — бесспорно, самое импозантное в городке, — своим внешним видом напоминающее гигантское горное шале. Итак, побывав в Ушуае, я отправился назад, на север, следуя вдоль берега Патагонии, но мне не повезло и в Рио-Гальегосе, и в Комодоро-Ривадивии, откуда, однако, де Коринт отправил вроде бы вполне безобидную, невинную почтовую открытку своему другу Фредерику де Бонкуру, на которой было начертано всего несколько строк.
Достаточно стереотипный для подобных открыток текст этого послания, давно занесенный мной в опись моего архива («На добрую память от де Коринта» или что-то в этом роде), вполне может содержать, в зашифрованном виде, разумеется, некую чрезвычайно важную информацию, ибо я, по-прежнему оставаясь в полном неведении относительно того, что произошло в промежутке, совершенно точно знаю, что Бонкур присоединился к своему старинному другу, еще со времен той, давней, как мы говорим, — Большой или Великой войны, — следующей зимой (я подразумеваю: зимой в Южном полушарии), то есть всего-то спустя месяца два (а может быть, и меньше), и встретились они в северо-восточной части Аргентины, в провинции Мисьонес, там, где река Игуасу впадает в Парану, образуя весьма зрелищные и эффектные водопады, ставшие сегодня настоящим центром международного туризма.