Ален Роб-Грийе – Романески (страница 59)

Так как девушка вновь обрела свою прежнюю веселость и опять смотрит на капитана с гордым простодушием или с гордостью невинности, он спрашивает, несколько растягивая слова, как будто пребывает в глубокой задумчивости:

— Уж не была ли твоя мать феей?

— Все матери — феи, разве вы не знаете, прекрасный рыцарь? Точно так же, как все девушки — колдуньи!

В подтверждение исполненной шального задора и открытого вызова сентенции девушка с ловкостью настоящего фокусника проделывает перед лицом не сводящего с нее глаз молодого мужчины целую серию сложных «пассов», то есть плавных движений, в которых принимают участие пальцы, ладони, запястья, локти, сродни тем, что выделывают на Ближнем Востоке исполнительницы танца живота или баядерки в Индии, а также маги, чародеи и колдуны, когда произносят свои заклинания и напускают чары. Находясь под защитой сей «подвижной ширмы», девушка расточает ему обольстительные улыбки и весьма многообещающе строит глазки. Несмотря на то, что Манрику сейчас не назовешь ни робкой, ни дикой, ни суровой, ни испуганной, все же решить, действительно ли она в открытую предлагает себя красавцу драгуну или просто смеется над ним, трудно. Капитан де Коринт предпочитает не «форсировать» события.

— Что же ты тут делаешь совсем одна, в лесной чаще? — спрашивает он.

— Это мое потайное местечко, здесь я стираю мои вещички.

— Какие вещички? Я что-то ничего не вижу, ни в воде, ни на берегу. Похоже, ты ничего не стирала…

— Да нет же, стирала! Стирала! Я только что прополоснула мое платьице, как можете сами убедиться!

Дав столь малоубедительный ответ, девушка вскакивает на ноги, вскакивает легко, стремительно, мощно, уверенным прыжком опытной балерины. Затем она опускается перед все еще восседающим в седле драгуном в настоящем очаровательном придворном реверансе, придерживая руками юбку и растягивая собранную в складки материю как можно шире. Становится совершенно очевидно, что она нагло и бесстыдно лжет: ее свободная блузка, так же как и юбка с широким поясом, свежевыстираны и свежеотбелены, это верно, но верно и то, что они не только хорошо просушены, но и выглажены. Странно, но ткань осталась абсолютно белой, без единого сероватого пятнышка, и к тому же совершенно гладкой и в том месте, где она соприкасалась с камнем, когда девушка стояла на коленях.

Не сосредотачивая внимания на этих противоречиях, весьма и весьма странных, де Коринт с восхищением, смешанным с изумлением, взирает на стройный силуэт, достойный кисти Миньяра или Грёза. Талия у девушки на редкость тонкая (ее вполне мог бы обхватить ладонями мужчина, и она бы прекрасно там «уместилась»), и тонкость этой талии особенно подчеркивают довольно крутые бедра, нежная выпуклость живота, ложбинка между ног, мягкая округлость ягодиц. Тонкость и изящество лодыжек и всей стопы позволяют предположить, что и ляжки у нее не толстые и тяжелые, а крепкие, плотные. Ниже выреза «лодочкой», обнажающего белое горло и молочно-белые плечи, юная грудь натягивает и даже распирает корсаж, и справа, там, где проходит пройма, чуть приоткрывается подмышка и начало нежного холмика груди.

— А если бы вас здесь не было, — продолжает девушка-подросток, верно угадав, что многоопытный эксперт сейчас раздевает ее глазами и оценивает все ее стати, — я бы разделась догола и влезла бы в воду, чтобы искупаться.

— Принимать ванну в ледяной воде?

— Вода здесь никогда не бывает холодной, все как раз наоборот! Ведь из скалы бьет горячий источник… Иногда, в морозы, над этой ложбиной даже поднимается пар. Спускайтесь ко мне, искупаемся вместе, и вы сами убедитесь…

Разумеется, девушка несет какую-то чушь, по крайней мере в том, что касается ее собственных действий, как она их описывает. Зачем же нужно было надевать якобы выстиранные «вещички», если она намеревалась «совершить омовение», то есть искупаться в крошечном водоемчике, что и предлагает безо всякого стыда проделать вместе с ней и офицеру? Как бы ни сгорал Анри де Коринт от желания посмотреть, как девушка будет «заниматься своим интимным туалетом», и даже помочь ей в этом деле, он все же начинает ощущать смутную тревогу, в его душу закрадываются неясные подозрения, что его заманивают в ловушку, куда он вот-вот попадет. Капитан предпочитает занять несколько выжидательную позицию и говорит:

— Ты что-то уж слишком далеко забралась от своей деревни.

— О какой деревне вы говорите? Здесь нет никакой деревни. Я живу вместе с угольщиками, в двухстах метрах отсюда (и она, небрежно взмахнув рукой, указывает куда-то себе за спину). Когда вы ехали сюда, вы разве не слышали стука топора? Но теперь среди лесорубов остались лишь старики, все настоящие мужчины ушли на войну…

— А ты не боишься?

— А чего мне бояться? Или кого? Быть может, вас?

— О, разумеется, меня бояться не следует… Нет, я имею в виду войну… Тебе не страшно, что идет война?

— Ах да, война… Ну да, она идет, она продолжается, но она нас не касается… Это не наше дело… А рукопашные схватки и штыковые атаки не представляют для нас, праздных зрителей, большой опасности.

Подобная возмутительно-легкомысленная оценка многочисленных кровопролитнейших наступлений, отходов и контрнаступлений, свидетелями которых стали обитатели окрестностей Леса Потерь после сражения на Марне, то есть в течение последних двух с половиной месяцев, еще больше настораживает и приводит в замешательство капитана де Коринта, которому кажется, что он только-только очнулся от какого-то странного сна, более похожего на оцепенение и морок.

Так что же он здесь делает? Что заставляет его вести шутливо-игривый разговор с любезной, обходительной и явно лживой девчонкой? Как долго он занимается этими пустяками? Да еще в то время, когда он находится при исполнении ответственного и не терпящего отлагательства задания! У де Коринта возникло чувство, будто он утратил ощущение времени с того самого мгновения, когда услышал голос этой в высшей степени подозрительной Манрики, что сейчас пытается его соблазнить, чтобы завлечь бог знает куда… А точнее, черт знает куда… Уж не шпионка ли она часом? Быть может, она — сообщница той, другой, молодой, да ранней красотки, которая была арестована и которую капралу Симону поручено препроводить в штаб бригады, в городишко Сюип? Ходили же слухи о том, что немцы используют на этом участке фронта, где относительно просто можно пересекать позиции противников, молоденьких цыганок, завербованных в Бельгии и обученных искусству сбора разведывательных данных. Кстати, эта девушка, называющая себя Манрикой, как всем своим поведением, манерой держаться, двигаться, так и речью гораздо больше похожа на городскую школьницу, чем на дикарку, выросшую и воспитанную среди угольщиков.

Де Коринт несколько раз проводит рукой по лицу, словно желает освободиться от неких чар, затмивших его рассудок. Манрика, вероятно, умеющая очень тонко улавливать перемены в настроении ее партнеров, тотчас напустила на себя очень серьезный вид, отчасти даже, может быть, встревоженный.

— Не видела ли ты сегодня утром в лесу, — спросил он, — драгуна, ехавшего верхом рядом с телегой, в которой находилась девушка твоего возраста?

— Вы забываете, что отсюда, из этой котловины, не видно дороги, а я в течение уже нескольких часов нахожусь здесь, и не по своей воле, я — пленница…

Теперь она заговорила совершенно иным тоном. Голос, в котором ранее звучали игривые и явно даже сладострастные нотки, вдруг задрожал, завибрировал от страха и стал почти умоляющим, однако все же он не был до конца убедительным, он внушал подозрения, что все это хитрая игра, комедия…

— Говоришь, ты — пленница? А я думал, что здесь — твоя личная ванная комната… ведь ты сама так сказала, ну, я тебе и поверил…

— Не смейтесь надо мной, ведь вы сразу увидели, что я вру: у меня нет ни мыла, ни валька, а мое платье такое же сухое, как и ваш френч. Вы хотите выслушать мою историю, настоящую? Хотите? Чтобы разжечь огонь в плите, я вышла из домика моей матери рано утром и принялась собирать валежник. В прогалах между стволами прямых больших буков я еще видела наш дом, когда из молодой поросли выскочил улан, весь в черном. Прежде чем я успела сообразить, что к чему, и хоть как-то отреагировать… хотя бы понять, что со мной случилось и что еще произойдет, он втащил меня на коня и куда-то повез… Он гнал коня галопом и привез вот сюда… Тут он спешился, причем все это время он не выпускал меня из рук, вернее, из руки, он держал меня под мышкой, как тряпичную куклу. Увы, мы оказались слишком далеко от какого бы то ни было жилья, чтобы люди могли услышать мои крики и плач. Он поставил меня на колени, заставил согнуться так, чтобы я грудью уперлась в пень, руки мои он крепко держал соединенными за спиной, так, что я не могла пошевельнуть даже пальцем, настолько крепка была его железная хватка, и он изнасиловал меня извращенным способом, оскорблявшим и природу, и мою невинность… Потом он швырнул меня в эту яму, откуда я никогда бы не смогла выбраться, настолько отвесные здесь стены… Этой ночью волки пришли бы на водопой и сожрали бы меня живьем. Как мне сказал мой мучитель, они всегда начинают с того, что вцепляются жертве в ягодицы, ляжки и низ живота, где кожа самая нежная и чувствительная. Я вас умоляю, помогите мне выбраться отсюда и отвезите меня домой, в мою жалкую хижину. Мне самой туда не добраться, потому что я едва могу стоять и ходить, такие муки причиняют мне раны, нанесенные этим негодяем.