Ален Роб-Грийе – Романески (страница 54)

— Как тебя звать?

Голосок у девушки звонкий, чистый, прозрачный, мелодичный, в нем сейчас нет ни единого отголоска злости или обиды. Он столь же гармонично смешивается с лесными шорохами и звуками, словно это воркует где-то в вышине горлица, воркует в этот обманчиво-теплый, будто бы весенний день столь же обманчивого затишья между боями, всего лишь затишья, но не мира; он звучит как-то очень проникновенно, задушевно, интимно, как голос хорошей давней знакомой, и, однако же, чуть более нежно и мягко, чем следовало бы, так что можно заподозрить, что за его бархатистостью и мягкостью скрывается некий тайный смысл или умысел: призыв, очарование, предостережение… О, берегись, невинный и простодушный кавалерист!

— Как тебя звать?

Симон колеблется, отвечать или нет. Потом, после минутного размышления он приходит к выводу, что эти сведения не являются военной тайной.

— Симон, — отвечает он, оставаясь по-прежнему настороже.

— Это твое имя или твоя фамилия?

— Это моя фамилия, — отвечает всадник.

— А по имени-то тебя как звать?

При крещении родители нарекли его Жан-Кёром. Как в мэрии, так и в церкви весьма благосклонно отнеслись к сочетанию в имени младенца имени Святого Иоанна Евангелиста и одной из главных святынь католической веры: Сердца Иисусова. Но сам капрал Симон не любил свое имя, оно казалось ему несколько смешным и каким-то излишне нежным, скорее женским, чем мужским. Хорошенькая кузина Симона, которую при крещении нарекли Коринной, прибегнув к созданию ее имени примерно по той же схеме, что и при выборе имени для мальчика, то есть упомянув все то же Сердце Иисусово и Святого Иннокентия, частенько называла его Жоли-Кёром, то есть красавчиком и сердцеедом, а все потому что у него красивое, привлекательное, миловидное лицо и оно очень нравится девушкам. Разумеется, говорила она так не со зла и не ради насмешки, а скорее для того, чтобы ему польстить и выказать свое благорасположение, но самого Симона это просто бесило. К счастью, здесь и сейчас ничто не обязывало его называть свое настоящее имя, что он делал всегда с чувством глубокого стыда. Кстати, Сим о-ну приходит в голову, что он, быть может, даже должен солгать, если эта обольстительная и столь вызывающе ведущая себя пленница и в самом деле шпионка.

— Меня зовут Пьер, — говорит он, по-прежнему не расслабляясь.

— А я Кармина, но дома и в деревне меня зовут просто Миной. Тебе нравится? Правда, мило?

Не получив ответа, девушка после непродолжительного молчания задумчиво, чуть растягивая слова, добавляет:

— А вот мужчины говорят, что я — Кармен.

Затем, убедившись в том, что при помощи всех «авансов» ей никак не удается вывести своего стража из состояния крайней сдержанности и предельной осторожности, граничащей с враждебностью, она шепчет своим теплым, проникновенным, ласковым, хотя и довольно низким голосом:

— Что касается тебя, то я могла бы подумать, будто тебя зовут Жозефом.

Однако капрал не замечает сего намека на героя Мериме или еще более прозрачного намека на библейского Иосифа, привлекшего внимание жены Потифара. Вполне возможно, девчонка-подросток и не знает ни истинной истории Иосифа, сына Иакова и Рахили, ни истории дона Хозе. Быть может, она и сказала-то все это только потому, что уже слышала, как произносили это имя с насмешкой и издевкой другие, подтрунивая, зубоскаля, а то и глумясь над кем-то. Сам же Жан-Кёр думает о том, что имя Кармен звучит на испанский лад, а Мина — совсем по-немецки, в связи с чем все дело ему представляется все более и более подозрительным. Чем острее ощущает парень волнение и смущение при виде этого полуоткрытого рта и этого тела, при звуках этого голоса, тем больше его мучает сознание необходимости исполнить воинский долг. Он догадывается, что она нарочно иногда шевелится, чтобы еще больше «завести» его. Под предлогом желания сохранить равновесие она слегка вытягивает свою тонкую грациозную шейку то влево, то вправо, изгибает стан, напрягает бедра, раздвигает ноги. Юношу все больше и больше охватывает желание, но одновременно с этим томительным чувством возрастают его недоверие и настороженность. Потом он принимается размышлять и начинает воображать, что подобная ситуация, может быть, и обернется ему на пользу и сослужит добрую службу его чести солдата, а то и обеспечит ему воинские почести. Разве совершит он что-либо незаконное, если воспользуется собственными несомненными достоинствами в глазах девицы, чтобы разузнать побольше о предательской деятельности обвиняемой? Ведь если он ее соблазнит, то она, быть может, доверит ему кое-какие секреты, а быть может — кто знает? — выболтает и военные тайны противника, сообщит сведения, которые будут очень и очень полезны офицерам нашего штаба.

Симон довольно долго обдумывает, какой же задать девице вопрос, чтобы приступить к делу, и начинает издалека, чуть менее суровым тоном:

— Ты говоришь о мужчинах. Похоже, они тебе нравятся?

— Да, иногда, если они высокие и сильные, да к тому же еще и красивые, вроде тебя!

Робкий и скромный кавалерист чувствует, что краснеет до ушей, вспыхивает мгновенно и ярко, как это бывает только с блондинами. Он злится на самого себя за столь недостойное поведение, а заодно, естественно, и на Мину. Однако ничего нового для него в таких комплиментах нет, ведь уже далеко не в первый раз он слышит от молоденьких девиц нечто подобное. Неужто эта юная ведьма повергнет его в большее смущение, чем все остальные? Неужто она волнует его больше других? Он мучительно ищет какую-нибудь колкость, чтобы как следует наказать нахалку, но не находит ничего, кроме грубоватой глупости.

— Ну, ты сама-то не такая уж и красотка, знаешь ли!

— Так, значит, и не стоило краснеть, словно ты девственник! А потом, ведь ты еще ничегошеньки не знаешь, ведь ты еще не видел меня абсолютно голой, Жоли-Кёр, желающий, чтобы тебя называли Пьером!

На сей раз бедняга капрал заливается краской так, что становится алее своих алых форменных штанов. Итак, его настоящее имя уже стало известно в деревне? Похоже, что так… Видно, правду говорят, эта девка — настоящий дьявол!

Какое-то время пленница и ее страж движутся вперед, не глядя друг на друга. Оба пребывают в дурном расположении духа, раздражены и упорно хранят молчание. А денек-то выдался просто чудесный, стало тепло, почти жарко. Опавшие листья, желтые, оранжевые и красные, покрывают землю пестрым влажным ковром, от которого пахнет осенью, коричневатым мхом и мелкими грибочками, источающими какой-то островатый, мускусный аромат. На обочине дороги по-прежнему суетится болтливая славка.

— Мне хочется сделать пипи, — неожиданно заявляет полудевушка-полуребенок.

— Ну так делай в штаны, — отвечает капрал тихо и зло, но ему тотчас же становится стыдно за свое хамство.

— Ты стараешься меня унизить, как я понимаю, — говорит Кармина, и в ее голосе слышится горький упрек, — но я расскажу военному судье про твою жестокость и незаслуженные издевательства, как только мы доберемся до города. И ты будешь расстрелян, как того требует устав.

Она говорит так, как говорила бы маленькая девочка, обещая пожаловаться мамочке на неловкие заигрывания своего маленького приятеля. Затем, немного помолчав и вновь делаясь нежной, ласковой, очаровательной, чуть смущенной, взволнованной, она, с явной ноткой чувственности в голосе, как будто бы что-то обещая, говорит:

— Ну я тебя очень прошу, Жан-Кёр. Девушки ведь не делают этого стоя, ты же знаешь. А я даже не могу присесть, потому что штаны такие узкие, да и руки у меня связаны за спиной, к тому же еще и телега все время подпрыгивает на ухабах. Ну прикажи же лошади остановиться. Помоги мне слезть на землю. Я тебя не задержу, управлюсь мигом.

Капрал Симон взвешивает все «за» и «против», но никак не может принять решение. Ничего подобного не предусмотрено в тех строгих положениях устава, что отпечатаны крохотными буковками на последней странице его солдатской книжки в уже изрядно потрепанном желто-зеленом переплете, где почти каждый параграф заканчивается угрожающими словами, напечатанными заглавными буквами: «Нарушение карается понижением в звании или смертью!»

Чувствуя, что парень глубоко задумался, черноволосая сирена вновь заводит свою песню:

— Ты можешь совершенно не бояться, что я сбегу. Ты ничем не рискуешь, ведь эти наручники так мне мешают. С руками, заломленными за спину, да еще и скованными этими железками, не больно-то быстро побежишь. А если уж ты хочешь еще подстраховаться, ты можешь взять вожжи, чтобы держать меня на привязи, когда я буду делать пипи, как будто я твоя маленькая собачка и ты выгуливаешь меня на поводке.

Жан-Кёр Симон чувствует, что пылает уже весь, целиком (в физическом смысле, я хочу сказать, ибо жар, первоначально опаливший его лицо, уже спустился ниже и опалил шею, грудь, живот). Эти жалобы и заклинания кажутся ему не только нелепыми и несуразными, но и неуместными, даже неприличными. Внезапно в его памяти всплывает одна пикантная сцена из его собственного отрочества, не такого уж и далекого… Он вспоминает девочку по имени Анжела, которая при соучастии и пособничестве Коринны развлекалась тем, что дразнила парней и мальчишек, возбуждая их желания по вечерам летом или во время сбора урожая. Но капрал Симон довольно быстро начинает испытывать угрызения совести. Ведь, в конце-то концов, нет ровным счетом никаких доказательств виновности этой красивой девушки в преступлении, в котором ее обвиняют. Жандармы сами ему об этом сказали. И в любом случае международные конвенции обязывают обращаться с пленными гуманно, в том числе и с пленницами, уж в этом-то не может быть и тени сомнения…