Ален Роб-Грийе – Романески (страница 56)

Разумеется, он, сей сверхчеловек, не сможет удовлетвориться масштабами супрефектуры, не согласится довольствоваться мелкими плутнями и жульническими махинациями с церковью или бюрократической верхушкой. Напротив, он небрежно и с презрением возвратит каждому то, что ему причитается, то есть воздаст по заслугам, будь то Понтий Пилат или Куртелин. Он выступает не против отдельных положений или элементов той или иной определенной системы, нет, он отрицает благо и пользу любой системы взглядов, любого порядка, любого строя. При всем при том, вовсе не намереваясь заменить одну истину другой (каковая очень быстро станет столь же угнетающей и смертоносной), он охотно станет коммунистом, чтобы противостоять Франко, евреем — чтобы уничтожить Гитлера, католиком — в попавшей под власть Советов Польше, монархистом — в Третьей республике.

Но по случайному стечению обстоятельств, отчасти постыдному, отчасти скандальному, он нередко проникается идеями и отождествляет себя с диким капитализмом, с „капитализмом джунглей“, а соответственно, и с самой реакционной либеральной идеологией. Разумеется, он является сторонником подобной идеологии лишь частично и в любом случае всего лишь временно, однако же славные ребята из лагеря левых упрекают и всегда будут его за это упрекать, ругать и осуждать. Но для свободного человека будущего частный капитал, даже пораженный таким заболеванием, как гигантизм, даже ставший межгосударственным, мультинациональным, выступает как некий борец-невротик, отчаянно противостоящий государственно-монополистическому капиталу, в той мере, в коей человек, им владеющий, или его контролирующий, или только им управляющий, считает себя единственным обладателем власти капитала: деньги являются для него всего лишь опосредованной метафорой гегелевского воздаяния».

Тут граф де Коринт вновь отрывает взгляд от исписанного листка, чтобы посмотреть на обои, где смутно проступают неясные, изменчивые линии, чтобы еще раз вглядеться в то самое место, как раз напротив его собственного лица, где время от времени проступает загадочная улыбка Мари-Анж. Затем, не разглядев на стене в свете догорающего дня ничего, кроме поблекших соцветий, таких поблекших, что уже трудно угадать, какие цветы были изображены на обоях когда-то, он вновь принимается за работу, зачеркивает слово «опосредованная», заменяет его достаточно близким по смыслу словом, хотя вовсе и не синонимом, перечитывает конец фразы и продолжает изливать поток своих мыслей:

«Деньги являются для него всего лишь объективной метафорой гегелевского воздаяния: таковым является и благословенное золото, что сияет в мрачных сине-зеленых глубинах реки, золото, из которого я собираюсь выковать проклятое кольцо. Не беспокойтесь же сверх меры, — пишет де Коринт на полях бисерным почерком, гораздо более мелким, чем тот, каким написаны строчки, покрывающие черной паутиной основную часть листа, — не беспокойтесь слишком за эти нежные, отливающие перламутром тела, обладающие несравненным чувственным очарованием девушек-подростков; не волнуйтесь сверх меры из-за этих изысканных и столь привлекательных для глаз пыток, из-за красноватых отблесков адского пламени, что, без сомнения, произведут на вас сильное и даже шокирующее впечатление чуть дальше, не расстраивайтесь из-за этих пустяков, весьма достойных осуждения — я это. признаю, — тем паче что все эти прискорбные средства возбуждения распределены и рассыпаны именно по тем отрывкам повествования, где сам рассказ на краткий миг прячется, мимикрирует, принимая вполне правдоподобные формы, и воспринимается обманутым, введенным в заблуждение читателем как нечто вполне невинное. Так что читатель, пожалуй, рискует усмотреть в этих пассажах признаки того, что во мне якобы осталось еще что-то человеческое.

Так вот, нет и нет! Положение дел абсолютно иное. В этой схватке не на жизнь, а не смерть все средства хороши, при том условии, что весь порядок расположения слов и построения фраз будет извращен и искажен: как в отношении планиметрии текста, так и в употреблении самых приторно-сладких, тошнотворно-сладких, тягучих как сироп прилагательных. Чтобы волей-неволей заставить признать свой невозможный, неприемлемый, безумно тяжелый текст за последний текст, последнему пишущему диалектические противоречия покажутся самым надежным оружием. Вы говорите, что на диалектику можно все свалить и она все вынесет? Согласен! Пусть так! Заключим тогда пари и встретимся лет через пятьдесят. Мне тогда стукнет 115, вам этого достаточно? Вас это устроит? В отличие от человека, жаждущего желаний другого, романист действительно имеет право убить своего читателя. Другие читатели придут ему на смену, чтобы признать писателя и отблагодарить его. Ибо, как это ни парадоксально, последнего читателя никогда не будет, всегда найдется следующий. Непомерно раздутое „эго“, ощущение и выставление себя самого в качестве единственного воплощения „сверх-я“, абсолютная неспособность общаться с себе подобными, опасные, пагубные, разрушительные желания на всех уровнях — таковы прискорбные приметы последнего писателя, продолжающего свое повествование».

После тщетных поисков планов прокладки телефонной линии, тех самых, что ему должны были передать, и после продолжительных расспросов всех ответственных лиц, которых он только мог найти в деревне В., капитан де Коринт, абсолютно отчаявшись и за неимением ничего лучшего, направил своего коня обыкновенной рысью по следам капрала Симона, ругаясь на чем свет стоит на неосведомленность и некомпетентность военного командования, о чем свидетельствовало состояние дел, по крайней мере, в данной части. И как было не браниться? Ведь де Коринт так и не смог узнать, кто именно отдал приказ капралу Симону увезти девушку из расположения части. Самым поразительным было то, что некий военный врач по фамилии Морген, заехавший в часть по служебной надобности (какое отношение мог иметь ко всей этой истории военный врач?), сыграл, похоже, определяющую роль в судьбе капрала и девушки: именно он якобы проявил инициативу в момент захвата предполагаемой шпионки и предложил немедленно передать девицу для допроса в руки офицеров разведки вышестоящей инстанции, то есть штаба бригады. Кто-то другой (какой-то офицер, разумеется) воплотил сие решение в действие, назначив в качестве конвоира капрала. Кстати, быть может, все это было проделано с единственной целью — удалить девушку из деревни, то есть отослать подальше от обезумевших от ярости жителей, грозивших ее, как говорится, линчевать, то есть казнить, прибегнув к самосуду.

Как бы то ни было, Симон, вероятно, довольно далеко углубился в Лес Потерь, так что их с капитаном разделяло солидное расстояние. Однако капитану де Коринту и сопровождавшему его ординарцу все же кажется, что скачут они по дороге что-то слишком долго, а телеги с пленницей все не видно. Они предполагали, что повозка без возницы будет двигаться достаточно медленно, и это давало им надежду на то, что они очень быстро догонят капрала и пленницу. Но все оказалось совсем не так, как они думали. Так как вьющаяся среди деревьев дорога проходит по довольно пересеченной местности, часто разделяется на несколько разбегающихся в разные стороны ответвлений и пересекается с другими такими же ответвлениями, то поуже, а то и пошире, офицер не раз задавался вопросом, не сбились ли они с пути сами и не сбился ли с пути капрал, сопровождающий повозку с пленницей, не свернули ли они сами (или он) не в ту сторону на каком-нибудь перекрестке из-за того, что нигде нет ни одного указателя.

Об этом лесе во всей округе шла очень дурная молва. Жители деревни, указывая капитану, по какой дороге ему следует ехать, чтобы добраться до штаба бригады, не преминули предупредить драгун о тех опасностях, какие подстерегают их в пути. Они говорили, что название «Лес Потерь», вероятно, было дано лесу из-за того, что путник мог очень легко в нем заблудиться, если не знал хорошо этих мест. Ходили слухи, что недавно на одном из участков заблудились лесорубы, причем это были люди, работавшие в этих краях из года в год в течение долгого времени, и заблудились-то они в тех местах, что были им прекрасно знакомы, исхожены вдоль и поперек, и вдруг они внезапно перестали узнавать деревья и тропинки, как будто по волшебству (или в результате порчи) оказались в совершенно незнакомом месте. И они бесцельно блуждали по лесу в течение многих дней, думая, что движутся вперед, а на самом деле практически толклись на одном месте, потому что ходили и ходили кругами, то чуть удаляясь от какого-то заколдованного центра, то вновь возвращаясь к нему; почти мертвые от потери сил, уже находясь на грани помешательства, лесорубы все же спаслись, и спасением своим они были, по слухам, обязаны крохотной певчей птичке, славке с рыжеватой головкой, потому что эта пичужка якобы все прыгала, перепархивала с веточки на веточку впереди них и даже вроде бы оборачивалась к ним, словно звала их за собой, когда они колебались и, утратив надежду, не хотели более следовать за ней; вот так она и вывела лесорубов к их лагерю, от которого они, как оказалось, находились на удивление близко, что само по себе было необъяснимо. Разумеется, капитан в присутствии своего ординарца-парижанина не пожелал поверить ни одному слову из этих россказней.