Ален Роб-Грийе – Романески (страница 170)

Камера приближается тоже, так что последние снимки мы видим крупным планом: они заняли почти весь экран, и рук женщины более не видно. Смена плана совершается внезапно, но фотографии остаются лежать на старом месте и по-прежнему слышно, как их перекладывают.

Последняя «картинка» полностью занимает экран, не оставляя никаких полей (не исключено, что это уже не фотокарточки, находящиеся в руках у А). Кадр статичен. На нем представлены рассматривающие скульптурные фигуры X и А, именно те, которые фигурировали в начале фильма. Однако во время смены планов все еще слышится шелест перебираемых женщиной снимков; он будет слышен и на трех других планах, хоть и не имея к ним никакого отношения.

Еще один фиксированный план, на этот раз вписанный в ритм чередования фотографий; это сад (панорама), в глубине которого видны X и А; их фигуры, показанные издали, невелики, неподвижны, но создается ощущение, будто они уходят по широкой аллее, исчезающей за горизонтом. Сценой из фильма этот вид не является.

Вид другого места в пустом парке. Вокруг ни души. Этот видеоряд извлечен из панорамной съемки начала кинокартины. Череда образов должна промелькнуть быстро.

Игорный салон отеля: ранее уже виденный стол игроков в домино, которые почти все в сборе. Однако в домино они не играют. На столе приготовлена любимая игра М, который вместо карт разложил костяшки. С ним намерен сразиться X. Соперники расположились на противоположных концах овального стола (их позиции изменены). Лучше всего виден стол, снятый немного сверху, как во время первой игры в домино.

Непосредственно вслед за шелестом перекладываемых фотографий, обозначившим начало плана, слышатся комментарии наблюдающих за игрой.

— По-моему, такая игра бессмысленна.

— Но это надо уметь.

— Достаточно набрать нечетное число.

— Разумеется, существуют определенные приемы.

— Проигрывает тот, кто начинает.

— Помнится, в прошлом году в это играл Франк… Да, да! Играл!

— Надо каждый раз прибавлять к семи. — Из какого ряда?

Не спеша изучив раскладку, X делает знак, что готов к игре; зрители примолкли. Обращаясь к М, X говорит.

X: Прошу, начните вы.

М: С удовольствием. Какую фишку взять?

X взглянул на М, пытаясь понять, насколько серьезно тот настроен, затем вновь посмотрел на фишки и указал на последнюю в ряду из семи костяшек (этот ряд ближе к М, в то время как одиночная костяшка — ближе к X).

X: Эту.

М: Превосходно.

М берет одну костяшку из семи, X — две из пяти, М — пять из семи, X после секундного размышления убрал две костяшки из ряда из трех; М взял три оставшиеся из ряда из пяти. Таким образом остаются три одинокие костяшки в разных рядах. X протянул руку к одной из них, но, подумав несколько секунд, отвел руку назад, ничего не трогая, так как стало ясно, что он проигрывает. Партия разыграна в полной тишине и очень быстро.

X: Что ж, я проиграл.

С этими словами он принимается медленно и вдумчиво, размышляя о допущенных ошибках, раскладывать костяшки для новой партии; камера движется в его сторону.

Негромкий гул в зале постепенно усиливается и достигает максимума в ходе довольно медленного наплыва и остается таким на следующем плане. Мы снова видим комнату, идентичную той, какой она была в последний раз, то есть загроможденной мебелью и перенасыщенной декоративными элементами. А сидит на кровати в том же наряде из белого муслина. Фотографии, которые она только что достала из выдвижного ящика секретера, разбросаны вокруг нее: по кровати, ночному столику, коврам и т. д. Наряду со снимками видов сада, то тут, то там появляющихся на экране, в таком же беспорядке лежат фотоснимки сцены, происходившей в самой комнате (ее интерьер будет другим; см. ниже). А, не двигаясь, смотрит на пол, в особенности на изображение того, что вскоре случится (сцена изнасилования).

На неясном фоне всеобщей болтовни выделяются отчетливо прозвучавшие обрывки фраз:

— Выигрывает тот, кто начинает.

— Надо выбрать четное количество.

— Самое малое нечетное количество.

— Тут логарифмическая серия.

— Каждый раз следует брать из другого ряда.

— Делимое на три.

— Семью семь — сорок девять.

Резкая смена планов. X поднимается по монументальной и безлюдной лестнице отеля, медленно ступая по середине маршей. Полная тишина; она будет стоять и в трех следующих планах.

И вновь комната, но такая, какой была до разгула украшательства: все дополнительные аксессуары исчезли, равно как и разбросанные повсюду фотографии. А находится все в той же позе; сидя на кровати и опираясь на расставленные по сторонам руки, она смотрит в пол. Не изменился и ее наряд — белое дезабилье. План фиксирован. Мы видим не самое женщину, а ее отражение в висящем над комодом зеркале (камера установлена довольно далеко). По прошествии нескольких секунд А поднимает глаза на зеркало и как бы через него пристально вглядывается в объектив камеры. Ее лицо внезапно приняло встревоженное выражение.

План тотчас меняется. Мы видим А в идентичном положении, среди тех же декораций, но теперь — от двери и не в зеркале; она повернулась ко входу; выражение лица совершенно изменилось (от страха? от чего-то еще?). План мгновенный.

Бросок камеры вперед: на этот раз съемка производится с близкого расстояния. Декорации прежние. Не изменившая позы А глядит в камеру, которая сейчас находится прямо перед ней. Женщина поднимает руки в неуверенном жесте самозащиты.

Стоящего на переднем плане X мы видим со спины. Сцена изнасилования довольно быстротечна и жестока. А опрокинута на спину. Поскольку X удерживает (одной рукой) руки женщины у нее за спиной и чуть сбоку, верхняя часть ее спины лежит на кровати не полностью. А отбивается, но безуспешно; она открывает рот, чтобы закричать, но склонившийся над нею X засунул ей в рот кляп, свернутый из подвернувшегося под руку нижнего белья. Действия мужчины точны, не суетливы. Действия А беспорядочны. Раза два мотнув головой влево и вправо, она уставилась широко раскрытыми глазами в лицо X, который наклоняется над ней все ниже и ниже… Разметавшиеся волосы жертвы. Ее растерзанная одежда.

Смена плана наплывом. Теперь перед нами длинный пустынный коридор, по которому довольно быстро передвигается камера. Освещение причудливое: в почти темном пространстве вдруг возникают выхваченные ярким лучом софита какие-то линии и детали.

Длинный лабиринт, не имеющий ни начала, ни конца или по меньшей мере производящий впечатление бесконечности. Тот же мрак, те же фокусы с освещением. Во всей гостинице более нет ни души. (Быть может, следует включить сюда небольшой фрагмент длинной галереи, с демонстрации которой начинается фильм, но которая на сей раз упирается в безлюдный зрительный зал с пустой сценой и пустыми креслами, составленными в надлежащем порядке, и т. д.). С началом нового плана вновь раздается голос за кадром.

Голос X: Нет, нет, нет! (Рассерженно.) Это неправда!.. (Спокойнее.) Не насильно… Вспомните!.. В течение многих дней, каждую ночь… Да, все комнаты схожи, но та комната для меня не похожа ни на какую другую… Не было ни дверей, ни коридоров, не существовало никакого отеля и никакого сада… да, никакого сада.

Камера перемещается в ночной сад, где продолжает действовать установленным образом. Двигаясь по широкой и прямой как линейка аллее, она достигает X, стоящего в конце этих двух шеренг деревьев боком к объективу и, может быть, прислонясь к пьедесталу какой-то скульптуры.

Камера останавливается, когда X делается хорошо различимым. Мужчина занимает передний план, боковую часть кадра и смотрит в противоположном направлении. Камера, едва ее поступательное движение прекратилось, поворачивается на 45° — туда, куда глядит X. В результате последний оказывается вне поле зрения, зато появляется на заднем плане А. Камера останавливается на ней, а она являет собой фигуру, закутанную в черное, стоит неподвижно и пристально смотрит прямо в объектив.

После долгого молчания снова зазвучит голос за кадром, уже совсем спокойный, обретший обычную повествовательную тональность, но заметно более эмоциональный.

Голос X: В полночь… в отеле все спит… мы встретились в парке… как тогда. (Молчание.) Вы меня узнали и остановились… Мы так и стояли друг против друга и молчали… Вы чего-то ждали, не смея ни сделать шаг вперед, ни повернуть обратно. (Пауза.) Неподвижная, вы стояли с опущенными руками в какой-то длинной темной накидке, возможно, черной.

Довольно медленный наплыв, сопровождаемый характерным шорохом гравия под ногами идущей по саду пары. Это X и А, которые идут, держась ближе обычного друг к другу, в том же самом ночном пейзаже, но только совсем в другом месте, а именно неподалеку от балюстрады, доминирующей над довольно значительной возвышенностью. (Этот каменный парапет может находиться в очень плохом состоянии; не исключено, что с ним соседствует основательно разрушенная статуя.)

Они разговаривают негромко, но внятно. А по-прежнему в своем длинном черном одеянии; оно полураспахнуто и позволяет видеть белое дезабилье. X выглядит более жестким, почти презрительным. А растеряна чуть ли не до утраты рассудка; заламывая руки, она восклицает:

А: Ах, послушайте меня… во имя жалости…

X: Назад дороги нет.

А: Но я прошу вас только об одном: немного подождать! В будущем году, в этот же день, на этом же месте, в этот же час… И я поеду с вами хоть на край света.