Ален Роб-Грийе – Романески (страница 110)

Все газеты тогда только и писали в рубриках „Происшествия“ об ужасающих бесчинствах членов этих крупных шаек, которые жили большими сообществами в городках и поселках, превращенных в руины в результате артиллерийских обстрелов и бомбежек; в этих сообществах основной идеологией был анархизм, их члены не признавали никаких законов государства и сами были поставлены вне закона; и вскоре после образования этих банд между ними и властями двух стран по обе стороны бразильско-уругвайской границы, весьма, кстати, неопределенной, и по всему штату Риу-Гранди началось открытое противостояние, вернее, начались настоящие боевые действия. Члены банд систематически занимались грабежом и разбоем, порой не только вблизи мест, где находились их логова, но и довольно далеко, они отнимали у жителей имущество, разрушали здания, поджигая их или взрывая, а также занимались и убийствами мирных добропорядочных граждан, осуществляя свои кровавые подвиги в основном при помощи холодного оружия или отправляя ни в чем не повинных людей на гигантские костры, не щадя ни стариков, ни женщин — даже беременных, — ни малых детей; правда, иногда они уводили своих сверстников и сверстниц с собой, обращали их в рабство, чтобы они либо прислуживали им, либо находились у них в качестве заложников, либо становились наложницами, а порой и для того, чтобы „обратить их в свою веру“, то есть привлечь на свою сторону и завербовать в ряды банды. И все эти ужасы происходили во многих городах, даже на известных морских курортах с большими старомодными отелями, которые изо всех сил пытались возродиться к жизни после окончания самого конфликта.

Банды эти по составу были смешанные, их членами были как мальчики-подростки, так и девочки в возрасте от двенадцати до семнадцати лет. Некоторые из них говорили по-португальски, другие по-испански, а кое-кто, правда, таких было гораздо меньше, знали только немецкий. Но, вне зависимости от того, в какой стране они родились, вне зависимости от пола и возраста, все эти юные разбойники проявляли одинаковую жестокость, одинаковое хладнокровие и бесстрашие при совершении преступлений, одинаковую хитрость и решительность, а также демонстрировали полнейшее отсутствие как сомнений в правильности своих действий, так и угрызений совести, что превращало их в очень сильных и грозных врагов мирного населения, повергавших добронамеренных жителей в трепет и сеявших по всей округе ужас. Однако вооруженные формирования, являвшиеся либо частями регулярной армии, либо неким подобием отрядов самообороны, на которые была возложена задача ликвидации этих банд, как говорят, проявили в ходе данной операции столь чудовищную жестокость, что жестокость подростков не могла идти с ней ни в какое сравнение, хотя их действия иначе как кровавыми злодеяниями назвать было нельзя. Этих детей рассматривали как лиц, безвозвратно потерянных для общества, как неисправимых, а потому никто из них и не выжил, хотя многие и попадали в плен без единой царапины после неожиданной ночной атаки, заставшей их врасплох, когда они спали тяжелым сном без сновидений, или попадали в руки военных в результате предательства. Оказавшись в полной власти солдат, разгоряченных долгими месяцами беспощадной борьбы и опьяненных картинами насилия, какие рисовало им их пылкое варварское воображение, подростки были уничтожаемы один за другим либо прямо на месте пленения, либо несколько часов спустя. Только самые привлекательные девочки и самые хорошенькие мальчики, весьма, так сказать, двусмысленного вида, на которых останавливали свой выбор офицеры, могли иногда избежать немедленной смерти, протянуть еще несколько недель или даже месяцев, но щадили их, как известно, не из человеколюбия, а по причинам совсем иного свойства (читайте об этом в „Воспоминаниях о Золотом Треугольнике“), и в любом случае в конечном счете это была всего-навсего отсрочка кровавой развязки, только продлевавшая их мучения. Все позволяет думать, что огромное и пышно-роскошное здание музыкального театра, превращенное в тюрьму, где „холили и лелеяли“ этих избранных пленников и пленниц, в большинстве своем девочек, еще не достигших половой зрелости, или совсем юных девушек, — предназначенных для удовлетворения преступных страстей внешне обычно столь суровых и строгих представителей правящего класса и власть предержащих (чиновников, должностных лиц городской администрации, судей, прокуроров, полицейских, архиепископов, деловых людей — как мужчин, так и женщин), и этой весной 1946 года по-прежнему было заполнено, так сказать, было хорошо снабжено подходящим товаром, и, несомненно, жертвы для утех богатых и влиятельных лиц поставлялись туда теперь иными путями, чем прежде, так как „военные трофеи“ стали попадаться гораздо реже. Не об этом ли думал де Коринт?

По слухам, граф якобы только ради удовольствия, вместе с представителями самой верхушки политико-военной элиты, принимал участие в продолжительных допросах узниц, что происходили в обширных и убранных с неподобающей роскошью подземных камерах тайной или специальной полиции, или за треугольным фронтоном здания Оперы с золочеными куполами, или в домиках так называемых охотничьих заповедников, в ходе которых этих несчастных с помощью особых методов заставляли признаваться в вымышленных преступлениях, а затем, после вынесения им смертного приговора, он якобы участвовал и в изощренных пытках, которым подвергали осужденных. Правда, никто и никогда так и не смог представить ни одного достоверного доказательства в подтверждение обоснованности подобных подозрений и обвинений. Однако, так как граф Анри, исполненный презрения ко всем и вся, не соизволил взять на себя труд опровергнуть порочившие его слухи, пересуды и кривотолки относительно его деяний продолжали распространяться по обе стороны Атлантики, то затихая, то оживая, приукрашиваясь новыми ужасными подробностями садо-эротического толка, что свидетельствует об исключительном богатстве народной фантазии в данной области.

Что касается меня, то я уже сформулировал главный вопрос, который встает (все с этим согласны) в связи с пребыванием нашего полковника в Южной Америке. Кстати, можно только удивляться тому, что он не был произведен в генералы, если его подвиги во славу родины были столь блистательны, как он утверждал. А вопрос-то заключается в том, почему де Коринт столь поспешно покинул Францию в то время, когда, похоже, никакое бремя подозрений, никакие обвинения не тяготели над ним, потому что тогда многие даже считали его тайным героем Сопротивления? Его общеизвестная, выставляемая напоказ скандальная связь со слишком юной Ангеликой фон Саломон во время оккупации Франции нацистами не выглядит достаточным поводом для подобного поступка, так как загадочная девственная воительница (уже очень давно отказавшаяся от претензий на второе прилагательное), сражавшаяся на фронте в Нормандии в составе элитной дивизии вермахта, никогда не имела отношения, что явствует из всех документов, к которым мы обращались из тех, что оказались нам доступны, ни к какой секретной службе, ни к какому подразделению карательных „органов безопасности“ или разведки.

Вследствие того, что произошла какая-то непонятная, таинственная путаница с датами и местами событий, некоторые враги де Коринта получили возможность утверждать, что этот аристократ-конспиратор, совершив трудное путешествие в Бретань с какой-то весьма щекотливой миссией в тот период, когда его родовое поместье и весь край Леонэ еще находились под властью оккупантов, оказавшихся в так называемом „котле“, то есть попавших в окружение и превративших вскоре эту часть Финистера в Брестский укрепленный район (где они построили великолепную базу из железобетона для подводных лодок, чей массивный мощный силуэт был прекрасно различим с нашей равнины Керангофа), покинул пределы отчизны в середине августа 1944 года, то есть как раз перед падением (или освобождением) Парижа; по слухам, он якобы отправился на берега Рейна как раз тогда, когда туда же устремились отступавшие войска Рейха, и якобы весной следующего года отбыл из Гамбурга на борту подводной лодки военно-морского флота противника, доставившей его вместе с другими двойными агентами куда-то в район то ли Ресифе, то ли Наталя. Однако в различных архивах существует немало материальных доказательств недостаточной обоснованности подобных обвинений. Если предположение о том, что граф Анри отправился в Гамбург в конце войны, действительно вполне правдоподобно, то с деталями здесь и в самом деле есть неувязка, так как все свидетельствует, что произошло это весной 1944 года — в апреле или чуть позже, и отправился он туда с миссией в интересах союзников, по заданию, тайно переданному ему из Англии.

Гораздо более обоснованными кажутся мне упорно продолжающие циркулировать слухи о том, что Анри де Коринт был членом загадочной тайной франко-германской организации, очень влиятельной, хорошо законспирированной, действовавшей очень осторожно, под покровом тайны, и в своей практике прибегавшей к оккультным знаниям, известной под названием „Синархия“, что можно истолковать как „Совместное правление группы лиц“. Вполне возможно, что его пребывание в Бразилии или Уругвае после Освобождения тесным образом связано со странным „предприятием“ с привкусом (или запахом) миража, опутавшим весь Запад (и, несомненно, не только Запад) сетью сообществ и кружков людей, причастных к международному заговору. Разумеется, это обстоятельство ни в коей мере не было помехой тому, чтобы де Коринт поддерживал дружеские отношения, более или менее тайно, а то и явно с одним, другим или многими завсегдатаями, часто посещавшими Золотой Треугольник, чьи великолепные, блистающие роскошью помещения (различные уютные уголки, бары, бассейн, отдельные номера и комнатки, театральные залы с новейшей, сложнейшей техникой) могли тогда служить в качестве помещений очень закрытого клуба для финансистов, стратегов экономики и военных, предлагавшего своим членам множество изысканных и запретных с точки зрения морали удовольствий.