Ален Грин – Урок. Часть I. Падение (страница 1)
Ален Грин
Урок. Часть I. Падение
Глава 1
Город и его жители
Шая — город, в котором жили совершенно обычные люди. Руки, ноги, тело и голова — всё на месте, всё как у всех.
По форме Шая походила на неровный закруглённый прямоугольник с выемкой в нижнем правом углу. Центральная площадь состояла из административных зданий, где устраивали совещания представители городского совета и где располагались почта и полицейский штаб, церковь и дворец мэра.
Обычно дворец — резиденция монархов или высшей власти. Видимо, мэр Шаи, Томас Браун, смело себя к таковым причислял.
В свои тридцать восемь лет мэр выглядел моложаво и подтянуто. Он был чуть выше среднего роста, имел худощавое строение тела, вытянутое прямоугольное лицо, длинный, тонкий нос с углублённой переносицей, прозрачный пушок над верхней губой, напоминающий усы, широкий, но низкий лоб, разделённые пробором чёрные волосы, которые он тщательно зачесывал назад за уши, едва заметные брови и серые продолговатые глаза с опущенными внешними уголками и высокими веками. Одевался он нарочито правильно, отчего выглядел слишком картинно.
Томас обожал находится в центре внимания, общаться с людьми и без устали выполнять возложенную на него миссию. В шутку он называл себя близнецом Шаи.
— Через греческий и латынь я получил Арамейское имя «близнец» и, учитывая род деятельности, не могу не похвастаться тем, что могу назвать себя копией вверенного мне города, — говорил он чуть приподнимая подбородок. Его глаза при этом радостно блестели.
Что же из себя представлял дом? Английские традиции вперемешку с помпезностью, — вот, пожалуй, лучшая его характеристика, но стоит коснуться и описания.
Портик здания состоял из четырех белых колон и пилястров, капители и карнизы которых украшали резные цветы. Далее следовал обычный треугольный фронтон, украшенный гербом города и цитатой Аристотеля: «Мы то, что мы делаем. Совершенство — не действие, а привычка». Сам дом имел кирпичный фасад, высокие секционные и слуховые окна, эркеры и балконы, обрамлённые балюстрадой, несколько труб на крыше и большую двустворчатую дверь.
Когда Томас демонстрировал гостям дом, а делал он это каждый раз в независимости от того, кто и сколько раз к нему приходил, то он непременно засыпал визитеров непонятными архитектурными терминами. Например, колонны он величал коринфскими, а их элементы обозначал как фасции, колокола, аканты, пояса и каннелюры. Ему казалось, что так и он сам, и дом выглядят представительнее. Гости же с умным видом потирали головы или усы, утвердительно кивали и, главное, молчали, чтобы случайно не сболтнуть чепухи. Но когда мэра спрашивали, что означает тот или иной термин, он замолкал на несколько секунд и потом с умным видом говорил:
— Я не смогу, как профессионал, объяснить всё слажено, а потому и пробовать не стану.
Ритм и темп жизни горожан редко нарушались, так как в этот отдалённый край редко кто наведывался. Дни шли за днями, часы за часами, минуты за минутами и ничего не менялось. В библиотеке пылились старые книги, в магазинах на полках лежали одни и те же товары, в административных зданиях царили тишина и покой, на центральной площади возле храма заунывно пел местный забулдыга, зарабатывая себе на порцию алкогольного адреналина. Однообразие будней порождало в умах людей отупение. Нет движения — нет жизни.
Но именно тогда, когда мир кажется незыблемым, происходят всякие метаморфозы.
В один из серых дней на холме, с которого отлично просматривался город, показалась одинокая фигура. Долгое время она была недвижима, словно окаменевший идол, а потом исчезла так же внезапно, как появилась.
Именно в этот день и час началась новая глава в истории города, именно в этот момент у особняка Юлиад появился новый владелец.
На юго-восточной окраине города за пролеском у реки У́зы расположился особняк Юлиад, который едва просматривался среди густой растительности: виднелось лишь три разные по размеру и диаметру башни и восточный угол, заросший плющом. За сорок лет дом обветшал. В забитых досками окнах зияли мрачные пустоты, в неотапливаемых комнатах вольготно гулял ветер, в наполненном влагой подвале поселились лягушки. Запустение просматривалось во всём. Сад зарос и одичал. Добротная дорога, которая когда-то вела к дому, походила на лесную тропу; вся в рытвинах она обильно поросла травой. Подсобные помещения просели, покосились и прогнили. Единственное, что осталось незыблемым, прочные стены и фундамент особняка, словно изначальный хозяин строил здание на века, слово у дома была душа, которая пыталась выжить.
При прежнем владельце Юлиад процветал, и всякий знал к нему дорогу, но после смерти Сиана Ариса особняк пришёл в запустение, и вскоре о нём просто забыли.
Нового владельца Юлиада звали Елай Лорса. Это был молодой мужчина двадцати шести лет. Его нельзя было назвать красивым, и в то же время он был красив. В чертах прослеживались и мягкость, и угловатость. Эта внешняя нестабильность особенно хорошо проявлялась во время смены настроения. В спокойном и благодушном состоянии на первый план вступали плавные линии, в раздраженном и гневном — резкие.
Роста он был выше среднего, сложение имел стройное и худощавое. Позы, которые принимал, когда стоял и сидел, отдавали изящностью. Чёрные доходившие до плеч волосы с едва уловимой волной стриг неровно и временами, когда думал, забирал назад.
Был внимателен к мелочам, но не мелочен. Одевался то просто и неброско, то дорого и со вкусом. И в том, и в другом случае, наряды отличались оригинальностью: воротники высокие и стойкие, с необычными отворотами, рукава чудные, манжеты двойные, элементы контрастные, часто вышитые.
Тёмно-карие глаза, в которых радужка и зрачок часто сливались, смотрели на мир с непоколебимой едва уловимой иронией. Окружающие часто не понимали, почему при совершенно нейтральном выражении лица создавалось ощущение, что собеседник улыбается. Но опасность для окружающих таилась не в проявляющейся ироничности, а в глубокой, непроглядной, туманной, чёрной мути зрачка, за которой легко угадывалась проницательность. Елай не смотрел, а наблюдал, не слушал, а вникал.
Главным качеством мужчины было обаяние. Людей оно либо пленяло, либо смущало, либо удивляло, либо угнетало, либо пугало. С первых минут общения Елай захватывал внимание собеседника и не отпускал его до тех пор, пока не считал разговор оконченным. Временами он говорил вдумчиво и тихо, словно в это время размышлял о чём-то вечном и недосягаемом, временами высказывался резко, даже грубо, и при этом голос становился низким, мощным и глубоким. Если же Елай членил предложения и фразы или внезапно смолкал, то это значило, что беседа его либо утомила, либо взбесила, либо вконец ему наскучила.
В Елайе легко угадывалась необъяснимая двойственность: плавные, почти тягучие движения сменялись резкими и порывистыми, ясный взгляд мутнел и приобретал непроницаемость, длинные красноречивые монологи обрывались, а на их месте появлялись рубленные обрывочные фразы. Но чем была вызвана эта полярность характера никто не знал и не понимал.
Что бы мужчина ни делал, его поступки вызывали интерес, так как часто были странными и необычными, иногда необъяснимыми. Мужчины сторонились Елайя, потому что не знали, о чём с ним разговаривать и как себя вести. Женщины, несмотря на опасность, стремились пробиться сквозь непроницаемую муть к сути. Для многих Елай был загадкой, которую хотелось разгадать.
На людях Елай показывался крайне редко, что возбуждало к его персоне ещё больший интерес: кто такой, чем живёт, что ценит, что любит, кого любит? Нескончаемый поток вопросов зарождался в головах людей, но чаще всего они оставались без ответов.
Итак, Юлиад перешёл к новому владельцу. Как только документы были оформлены и подписаны, особняк подвергли основательному ремонту, который шёл около полугода.
В течении этого времени хозяина Юлиада никто не видел (за работами следил Глей Одис — строгий дворецкий), хотя во всём ощущалось его незримо присутствие. Во-первых, по настоянию владельца, особняк ремонтировали исключительно шаинцы, во-вторых, все изменения в строении контролировались и, если допускались огрехи, с рабочих взымали штраф и требовали всё исправить, в-третьих, лишь хозяин мог внести в постройку кардинальные изменения. И такие изменения последовали, а за изменениями последовали бурные эмоции горожан. В частности, переполох вызвало желание хозяина завести в дом реку.
Первым об этом чуде рассказал семье столяр Рен Магир.
— Как это в дом? — изумлённо охали за столом жена и мать.
— Вот так! Рукав от Узы в сторону отвёл и прямиком в дом направил, — делился впечатлениями Рен. — Вот подъезд, вот парадных вход, вот… Как там называется место, где людей принимают? Дай Бог памяти. — Мужчина почесал затылок. — Точно! Оранжерея! Вместо ковра — река! Мостков, чтобы перейти на другую сторону, нет. Как хочешь, так к дому и подплывай. Может, он паром с одного берега на другой пустит, — усмехнулся мужчина. — Этот малый либо большой выдумщик, либо чокнутый! — Рен разбавлял свой рассказ красноречивыми жестами, последним из которых был несколько раз повернутый у виска палец.
— Что верно, то верно! Разве нормальный человек эдакое учудит! — поддакивала жена.