Алексис Солоски – Здесь, в темноте (страница 19)
– Так зачем ты это сделала? – спросила я, наклоняясь ближе.
– Просто посмотреть, смогу ли я.
Покидаю Доктора Барлоу, плечи опущены, торс практически параллелен тротуару. Захожу в бар. На несколько часов раньше, чем обычно, но правила, которыми я так дорожила, больше не действуют. С тех пор, как я сидела с Дэвидом Адлером. С тех пор, как я нашла то тело. Может быть, даже раньше. Еще в начале лета. Я переросла эту жизнь, эти правила. Или они переросли меня. Допивая стакан, я проверяю свой телефон. Пришло электронное письмо от Роджера, которое содержит несколько гневных комментариев, найденных на доске объявлений и пересланных Калебом, по поводу обзора семейной драмы, которая вышла в конце прошлой недели. (Главный момент: «Если у этих персонажей общая ДНК, не могли бы они, по крайней мере, сыграть одну и ту же пьесу? Идея на миллион долларов: предлагаю в качестве альтернативы постановку „23andMe[20]“») Могу ли я не отвечать? Да, вполне, думаю я, допивая остатки водки.
Выйдя из бара, сев в поезд и затем сойдя с него, я бреду на восток, прямо навстречу ветру, потом заскакиваю в аптеку со своим обычным рецептом и выхожу с пакетом, позвякивающим в моей руке. Поворачивая к своему кварталу, я замечаю крупного мужчину, на большой скорости выходящего из моего дома. Возможно, ворует посылки. Или его прогнала одна из старых славянок с третьего этажа. Он проходит мимо меня, и из-под капюшона его ветровки я вижу, всего на мгновение, красную полоску – поля кепки. Совпадение, говорю я себе, случайность. Но все еще крепко сжимаю ключи в ладони. Я захожу внутрь и захлопываю за собой дверь, затем бросаюсь вверх по лестнице, не обращая внимания на колени, икры, дыхание. Три замка отперты, и я внутри, и только после того, как я выпила немного воды из-под крана и порылась в шкафу в поисках хлопьев, достаточно сухих, чтобы расцарапать мне нёбо, я вижу сложенный листок бумаги, засунутый под дверь. Записка от управляющей компании, предполагаю я. Но руководство компании никогда не обращалось ко мне подобным образом, красным перманентным маркером и всего двумя словами, императивом, невозможным для любого театрального критика. Но я не думаю, что эти слова относятся к театру. Они о человеке, который пропал без вести. Или, возможно, о человеке, которого я нашла.
Эти слова:
ПЕРЕСТАНЬ ИСКАТЬ.
Глава 7
Маленькие стеклянные глаза
В первые дни после того, как я обнаруживаю записку, начинаются массовые премьеры шоу, предпраздничная суета, а это значит, что я могу занимать себя каждый вечер. Если не считать случайный выход за кофе, я провожу немногие солнечные часы в помещении, прижавшись спиной к подушкам, пристроив ноутбук на бедрах. Рецензии занимают весь день – я занимаюсь ими весь день, – что избавляет меня от мыслей о чем-либо еще. Например, о записке. Или о теле. Или человеке, которого, возможно, вообще никогда не существовало. Пока курсор мигает, я превращаю в абзацы крутящиеся у меня в голове изображения. Я отслеживаю линии аргументации, вращая их, как скакалки, прыгая то в одну, то в другую сторону, пока они не перестают сбивать меня с толку. Я позволяю описанию густеть и густеть, пока оно не превратится в крем. Ничто из того, что я пишу, не является добрым, ничто из этого не утешает. Но это вина искусства, говорю я себе, не моя. Я не могу притворяться доброй, искать гениальное или искреннее там, где его нет. И все же что-то скупое закрадывается в мой текст, что-то жестокое, что я не могу смягчить, сколько бы правок я ни делала. Несмотря на мое стремление стать главным критиком, мой инстинкт критика не позволяет мне щадить кого-либо.
Бесчувственность. Это мой стиль. И
В холодную субботу – день без дневного спектакля – в дверь звонит Жюстин, и я впускаю ее. Она появляется, держа в каждой руке по кофе, и протискивается мимо меня, когда я отмечаю ее странную способность заставлять даже шерстяные колготки и пуховик казаться сексуальными. Устраиваясь на кровати – она знает, что лучше не пытаться сесть в кресло, – она срывает зубами крышку с кофе. Я тянусь к другой, но она отдергивает ее.
– О, ты хотела кофе, детка? – тянет она, невинно хлопая накладными ресницами. – Прости, оба мои. – Она делает глоток из одного, а затем открывает другой и делает глоток из него. – О, уже начал работать. М-мм, нектар. Но если тебе действительно нужен кофеин, надень свою воскресную одежду и притворись, что тебе нравится моя распрекрасная гребаная компания.
– Сегодня суббота, – замечаю я.
– Я цитировала «Привет, Долли!», придурочная. А теперь, красавица, будь добра, приведи себя в приличный вид, максимально приближенный к нормальному человеку и оденься.
– Отлично, – говорю я, снимая пижамные штаны и тянусь за парой джинсов. – Мне нравится твоя распрекрасная гребаная компания. Я обожаю ее. Я не смогла бы любить ее больше, даже если бы к ней прилагался пожизненный запас водки тройной фильтрации и двойное свидание с молодым, подтянутым Эдмундом Кином. Могу я теперь получить свой кофе?
– Конечно, – отвечает она.
Я пробую его, затем морщусь.
– С сахаром! – возмущаюсь я.
Жюстин улыбается.
– Я же говорила, что они оба мои, детка. Если хочешь чего-нибудь попить, выйди и составь мне компанию. Я хочу сходить на блошиный рынок.
– Слишком холодно для блошиного рынка.
– Значит, там будет меньше народу. – Принимая неизбежное, я натягиваю свитер и ботинки. – Я не спала всю ночь, – говорит она, тыча в валяющуюся афишу носком ботинка. – Вчера днем у меня было прослушивание для новой постановки. В «Зимней сказке» на
– В чьей группе?
– У Паулины. Шекспировская сучка, в моем вкусе. Но потом они попросили меня почитать за Гермиону. Я ненавижу Гермиону, жертву, которая проводит буквально полтора десятилетия в бегах, а затем воссоединяется со своим обидчиком. Типа, ура, счастливый конец! С другой стороны, у нее дохрена реплик. Читка прошла хорошо, так что я решила отпраздновать. Я звонила тебе, – говорит она, надув губы, – но твой телефон был выключен. Мне пришлось идти одной.
– Я уверена, ты недолго оставалась одна.
– Да, ну… – Она подталкивает меня к двери. – Я познакомилась с несколькими парнями, которые делают инсталляции из случайных строительных материалов, и они затащили меня на какую-то лофт-вечеринку в Квинсе.
– Мне послышалось? – говорю я, потянувшись за своим пальто. – Ты что, сказала Квинс?
– Прикинь? Я провела ночь в отдаленном районе и выжила, чтобы рассказать тебе. Сначала мы пили, но около двух все превратилось в какую-то танцевальную вечеринку, и когда мне наскучило, мы поднялись на крышу, развели костер и наблюдали восход солнца, а потом один из парней пригласил меня отведать черничных блинчиков. Я чертовски люблю блинчики.
– Встретишься с ним снова?
– Конечно нет. Он же живет в Квинсе.
Я запираю все замки, затем направляюсь прямиком к уличной тележке за кофе, который не вызовет у меня инсулиновый шок. За парком горстка продавцов установила прилавки на заброшенной парковке, столы завалены одеждой и безделушками, страницы винтажных журналов трепещут на зимнем ветру. Мои пальцы немеют от холода, и пока Жюстин разглядывает ночнушку здесь, камею там, я засовываю их в карманы и позволяю остальному телу оцепенеть, позволяю прилавкам, продавцам и диковинкам отступать, пока мне не начинает казаться, что я снова в темноте театра, смотрю сцену через освещенный занавес. Это то «я», которое мне нравится больше всего, – холодное, отстраненное, нелюбящее и нелюбимое.
В конце концов Жюстин находит платье, которое хочет примерить. Она снимает куртку и собирается расстегнуть рубашку, когда мои переживания по поводу обморожения и публичной наготы требуют, чтобы я отвернулась. Внезапно волосы на моих руках встают дыбом, когда я чувствую устремленные на меня взгляды. Я оборачиваюсь и вижу белого мужчину с обвислыми светлыми усами, сидящего за столиком справа от меня. Это не он наблюдает за мной. Это его коллекция чучел животных. Их маленькие стеклянные глазки пристально смотрят на меня, и в оскаленном еноте я вижу отражение своих собственных глаз – блестящих, бесстрастных. Я протягиваю руку и касаюсь когтей какого-то грызуна, ощущая пронзительный всплеск боли, когда острие вонзается в мой палец.
– Вам нравятся хорьки? – спрашивает мужчина.
– Конечно, – отвечаю я.
– Я делаю их сам, – говорит он. – Прямо в своей гостиной. Тщательно отмываю, замачиваю в спирте, набиваю и зашиваю. Держу пари, вы не заметите ни единого шва. Хорек стоит шестьдесят баксов. Но с вас всего пятьдесят. Я поймал его в ловушку прямо здесь, в Вилледж.
Я кладу животное обратно на стол.
– Спасибо, – говорю я. – Все нужные хорьки у меня уже есть.
Я направляюсь на другой конец рынка, к карточному столику, заваленному книгами в мягких обложках. Я провожу пальцем по зеленым корешкам некоторых старых изданий детективов, когда снова ощущаю покалывание в задней части шеи – предупреждение о том, что за мной наблюдают. Потом чья-то рука ложится мне на плечо, и я чуть не кричу, безразличие разбито вдребезги, но это всего лишь Чарли, закутанный в темно-синий бушлат с блестящими пуговицами, улыбающийся своей ослепительной улыбкой.