Алексис Опсокополос – В ярости (страница 28)

– Двое. Сын – десять лет. И дочка – четыре. Думают, что батя утонул в Финском заливе.

Я выдержал небольшую паузу и снова спросил:

– Ты прости, конечно, но можно я тебе один вопрос задам? Почему тебя сюда отправили? Я уже понял, что из-за меня. Но почему? У вас что там, такая строгость? За каждое невыполненное задание на Точку отправляют?

– Завалить тебя было задание клана. Это долгая история. Но когда меня раскусили, ну, что я тебя пытался неоднократно убить, пришлось дураком прикинуться. Да ты сам видел. Меня закрыли на несколько дней. Я был уверен, что мои соклановцы меня вытащат, – Железняк на некоторое время замолчал, словно что-то обдумывал, а затем продолжил. – Ладно, сейчас-то уже что скрывать. Меня, вообще, на эту работу в КСК устроили товарищи по клану. Я сам немного с другой организации. Меня внедрили в КСК, чтобы кое-какие оперативные вещи через меня делать. Когда пришло сообщение от Системы о Новом Игроке, наши красные кланы разделились. Большинство хотели найти этого игрока и принудить к союзу, но некоторым это спутало все карты. В том числе и моему клану. Когда я получил информацию, о парне десятого уровня в больнице, я сразу же поехал с целью проверить всё на месте и если что, там же и устранить проблему. Но за мной Черноволов увязался. Ну а дальше ты знаешь.

Железняк снова налил себе и мне и, не чокаясь, выпил. Я решил в этот раз пропустить.

– Я думал, меня вытащат, а на меня забили. Мой шеф в КСК не дурак, он меня сразу раскусил, за три дня все документы оформил и сюда отправил. Я до последнего был уверен, что меня вытащат. Но меня тупо привезли сюда и как скотину выпустили за забор.

Железняк снова ударил по столу, но на этот раз ладонью. Всё, что было на столе, послушно подпрыгнуло.

– Знаешь, я в тот день, когда меня повязали, утром пообещал сыну, что на выходных пойду с ним в детский центр в аэрохоккей играть. Ты знаешь, что такое аэрохоккей?

Я кивнул, давая понять, что знаю.

– Он у меня страсть как любит его. Так ещё получилось неожиданно. Я на работу собрался, хотел быстро убежать, пока дети спали, а сын проснулся и вышел в коридор. Я ему говорю: «Пока, до вечера!» А он мне: «Папа, когда мы с тобой пойдём играть в аэрохоккей?» Ответил ему, что на выходных обязательно, поцеловал в макушку и пошёл на работу. Ещё думал, главное, не забыть и на выходных сходить. Но на выходных уже был здесь. А дочке даже «пока» не сказал. Зачем было будить, если вечером собирался вернуться? Правда, ведь? Я и не разбудил. Кто ж знал?

Железняк быстро налил себе ещё одну рюмку и залпом выпил.

– На выходных, говорю, сынок, пойдём в аэрохоккей играть, обещаю!

Железняк уже разговаривал сам с собой. Мне стало не по себе. Нет, пьяным мужиком меня было не испугать. Стало физически тяжело от другого: я словно нутром своим ощутил его боль, обиду и отчаяние. И невероятное пожирающее его изнутри чувство вины за то, что не сводил сына поиграть в аэрохоккей и не попрощался с дочкой. И будучи невольным свидетелем этого всплеска чудовищной душевной боли и безграничного человеческого отчаяния, я пропустил это всё через себя и пришёл в ужас от того, как мне стало тяжело. А ведь Железняк мне рассказывал о своей боли всего-то несколько минут. А сам он жил с этим постоянно. Немудрено, что он пил каждый вечер. Тут не то, что спиться, тут с ума сойти можно было.

Суровый бывший следователь смотрел сквозь меня, думал о своём, и я догадывался, о чём. Его полные боли, потухшие глаза предательски заблестели.

– Тебе пора, – негромко сказал Железняк.

Я не заставил просить себя два раза, быстро вскочил со стула и направился к выходу. Хотел что-либо сказать на прощанье, но, ещё раз посмотрев на Железняка, понял, уходить надо молча.

Покинув дом человека, пару часов назад спасшего Кате, а, возможно, и мне, жизнь, я прошёл буквально по улице метров сто и понял, что совершенно не понимаю, куда иду. Сел на землю, прижался спиной к какому-то зданию. В висках пульсировала кровь, не хватало воздуха, словно я пробежал марафон. Видимо, это обрушившиеся на меня эмоции, сдавившие грудь, вступили в реакцию с принятой на эту грудь водкой.

Пора было идти к Соломонычу, но прежде надо было прийти в себя. Я закрыл глаза и постарался хоть какое-то время ни о чем не думать.

Наверное, я уснул. Или просто мой мозг отключился на какое-то время от чрезмерных психологических нагрузок, выпавших мне за последние дни. Сколько я пробыл в таком состоянии, сидя на земле, неизвестно.

– Дядь, ты опять военного искал? – звонкий голос знакомого мальчишки, звучал, словно из испорченного динамика, который не мог выдавать никаких частот, кроме низких.

Постепенно голос превратился в обычный мальчишеский, я открыл глаза и увидел пацана. Он стоял напротив и с интересом меня разглядывал.

– Ага. Нашёл, – ответил я мальчишке.

Поднялся с земли, сунул руку в карман, не знаю, зачем, достал оттуда двести рублей и отдал их пацану. Затем направился в сторону жилища Соломоныча.

Охранник на входе уже приветствовал меня как родного, показал знаком, чтобы я проходил, а сам остался на своём посту. Я подошёл к дому и позвонил в звонок. Спустя две минуты открылась дверь.

– Проходи! – Соломоныч был в хорошем настроении. – Хочешь кальвадоса? Меня блатные так утомили, что я решил немного расслабиться.

– Нет, спасибо. Я с Железняком водки выпил, – честно ответил я.

– Жаль. Мне такой камамбер привезли, очень хорошо под кальвадосик идёт. Но раз с водки начал, то лучше не мешать. Какую предпочитаешь? Пшеничную классику или анисовую?

– Да мне, наверное, хватит, – покривил я душой, так как напиться мне очень хотелось, но вот делать это у Соломоныча точно не стоило.

– Ну как скажешь. Есть хочешь? Или может кофе?

– От кофе не откажусь.

– Ну тогда пойдём на кухню! Сейчас я только свою радость заберу!

Соломоныч довольно резво куда-то метнулся, и через минуту с бутылкой кальвадоса, бокалом и тарелкой сыра уже вёл меня на кухню. Там он включил автоматическую кофе-машину, и спустя ещё пару минут, я пил вкуснейший капучино. Надо признаться, кофе – моя слабость. Но это легко объяснялось. Вырасти в Питере и не приучиться пить этот замечательный горячий напиток, было трудно. Когда почти круглый год погода располагает к тому, чтобы согреться, а алкоголь не всегда уместен, кофе становится ему отличной заменой. В Питере на вынос его делают практически везде: от овощных ларьков, до точек по продаже шаурмы. И это не считая множества разбросанных по всему городу точек, заточенных исключительно на продажу кофе на вынос. А пышечные! С их сладким растворимым кофе со сгущённым молоком, подаваемом в гранёном стакане. Никакой латте или гляссе не сравнится с этим вкусом, знакомым с самого детства. Да ещё и с пышкой. Вкусной, ароматной питерской пышкой. Я вспомнил свою любимую пышечную на Большой Конюшенной и чуть не прослезился от нахлынувшей ностальгии.

– Что с тобой? – голос Соломоныча вырвал меня из мягких цепких лап приятных воспоминаний.

– Да вспомнил кое-что. Вы карту нашли?

– Какую карту?

– Ленобласти. Я же говорю, просто по памяти я не нарисую схему проезда. И ещё у меня к Вам просьба есть.

– Ещё просьба?

Мне показалось, Соломоныч смеётся надо мной, я даже немного обиделся, но виду не подал.

– Это мелочь. Пожалуйста, попросите того, кто у вас поедет за артефактом, чтобы он с собой лишних людей не брал. У меня там схрон. А в нём не только артефакт. Ещё оружие, деньги. Мало ли, вдруг как-нибудь… – я понимал, что говорить о возможности покинуть Точку, было глупо. – Ну просто, мало ли.

Соломоныч кивнул головой и наполнил свой бокал. Подержал его в руке, немного нагрел содержимое и медленно выпил напиток, подержав его недолго во рту, перед тем, как проглотить. Затем он взял кусок камамбера и с нескрываемым наслаждением принялся его жевать.

– А не жалко отдавать? – неожиданно спросил он меня, доев сыр.

– Да нет, у нас же уговор был. Да и Катя жива. Это важнее.

В принципе я не врал. Мне, конечно, было досадно, что я лишился артефакта, но отмотай время на сутки назад, я бы поступил так же. Не мог я поставить кусок дерева, пусть и с чудо-свойствами выше Катиной жизни.

– По сути, ты и не пытался её по-другому вытащить. Сразу решил менять на артефакт. Видимо, не так он тебе и нужен был.

А вот это меня уже разозлило. Я быстро глянул на статы Соломоныча, чтобы вспомнить его полное имя.

– Роман Соломоныч! Судя по всему, Вам доставляет удовольствие напоминать мне, что я лишился очень ценной вещи. Причём, делаете Вы это с особым цинизмом. Не знаю, зачем, но и знать особо не хочу. Спасибо за кофе, и будьте добры, дайте мне обещанную карту! Я нарисую Вам схему проезда к схрону. Я безмерно благодарен Вам за помощь, но мне не нравится этот разговор. И я хочу побыстрее его завершить!

Мой недавний покровитель, а ныне насмешник внимательно меня выслушал с очень серьёзным выражением лица, а потом расхохотался в полный голос.

– Соломоныч, это не отчество, – сказал он сквозь смех и вытер проступившую от громкого искреннего смеха слезу. – Ладно, посмеялись и хватит. А теперь слушай меня внимательно!

Бывалый коммерсант мгновенно стал очень серьёзным.

– Мы с тобой поступим так: сейчас ты мне никаких схем рисовать не будешь, артефакт будет лежать там, где он лежит, просто с этой минуты он будет считаться моим!