Алексис Опсокополос – Лицензия на убийство. Том 1 (страница 23)

Ощущения в теле хоть и были неприятными, но при этом казались очень знакомыми, похожими на… Лёха снова напряг память, и она всё-таки выдала нужный ответ: его состояние было похоже на последствия хорошего разряда из парализующего карабина. Эффектом домино яркая ассоциация вызвала в памяти ощущения, испытываемые непосредственно при получении такого разряда, а уже они в свою очередь напомнили бывшему штурмовику, что так оно и было — в него действительно стреляли из парализующего карабина.

И сразу всё встало на свои места. Применение подобного оружия часто вызывало кратковременную амнезию у тех, кому «посчастливилось» получить разряд. Но обычно она проходила довольно быстро, вот и сейчас Лёха начал потихоньку всё вспоминать.

Но, как ни старайся, из загашников памяти можно достать лишь произошедшее до выстрела, а вот что случилось после того, как Лёху парализовало, и он потерял сознание, при всём желании вспомнить было невозможно. Поэтому ему оставалось лишь гадать, где он находится.

Ковалёв попытался выстроить в голове цепочку событий последнего дня, но это ему не удалось: волна ледяной воды окатила его с головы до ног. Это было настолько неожиданно, что Лёха заметно дёрнулся и едва не вскрикнул. Если им занимались профессионалы, они явно заметили, что их пленник пришёл в себя.

«С другой стороны, лежи — не лежи, гадай — не гадай, один хрен проваляться так до ночи, а потом сбежать не получится», — подумал комедиант и открыл глаза.

Он приподнял голову, отлепив щёку от кровавой лужицы. Боль в левой половине лица усилилась, но Ковалёв не обращал на это внимания. Он огляделся, насколько это было возможно в его положении, и убедился, что лежит действительно на металлическом столе в довольно большом — не менее пятидесяти квадратных метров — помещении, похожем на ангар.

Вокруг стола стояли четыре цванка, каждый с большой плетью в руках. Чуть поодаль переминались с ноги на ногу два крупных гуманоида с непропорционально большими относительно тел головами. Лёха таких никогда раньше не встречал — видимо, ребята были родом из Переходного Пространства. Каждый здоровяк держал в руках ведро с водой.

Помимо рептилоидов и большеголовых, в комнате находился ещё один гуманоид — маленький, щуплый, похожий на лакфанца. Он быстро подбежал к столу, заглянул пришедшему в себя комедианту в лицо и посветил ему небольшим фонариком в правый глаз. Лёха прищурился, а гуманоид громко произнёс писклявым голосом:

— Он очнулся! Не будем терять время! Приступаем! У моей дочери сегодня день рождения, мне домой надо.

— Если так торопишься, могли и раньше начать, он бы в процессе очнулся, — с явным недовольством буркнул один из цванков.

— Нам велено было дождаться, пока он очнётся! — ответил щуплый гуманоид. — Вы же не хотите исполнить приказ хозяина с нарушением? Но теперь раб пришёл в себя, поэтому приступайте уже поскорее!

Цванки понимающе закивали и подошли к столу.

«Раб? — с удивлением подумал Лёха, к которому до сих пор не вернулась память в полном объёме. — Что за фигня тут происходит?»

Ковалёв попытался ещё раз напрячь память, но почти сразу же ему стало не до того.

— Раз! — громко произнёс маленький гуманоид, и цванки синхронно нанесли удары, по два с каждой стороны.

Лёхе показалось, будто по спине одновременно полоснули четырьмя острыми раскалёнными лезвиями. Он ожидал, что будет больно, но, как оказалось, не представлял, насколько. Раньше его никогда не били плетьми. Лупили, пинали, душили, бросали с высоты, хотели утопить, пытали, истязали, морили голодом, травили, лишали сна; однажды на Митонге аборигены даже пробовали снять с него кожу живьём; чего только не довелось испытать бывшему штурмовику за свою богатую на опасные и яркие приключения жизнь, но отведать плетей ещё ни разу не доводилось.

— Два! — скомандовал мелкий, и рептилоиды снова взмахнули плетьми.

Дикая боль опять пронзила всё тело. Лёха стиснул зубы, чтобы не закричать. Очень уж ему не хотелось доставлять этим садистам удовольствие. Впрочем, он допускал, что никто в этом помещении удовольствия не получал: цванки просто делали свою работу, большеголовые стояли с настолько отсутствующим видом, что походили на существ, в принципе не способных испытывать эмоции, а мелкий, вообще, опаздывал на семейное торжество и сильно нервничал. Но Ковалёв всё равно решил молчать. Хотя очень хотелось спросить, сколько всего плетей ему собирались всыпать. И ещё, поскольку память пока не вернулась, очень интересовало: за что?

Голос щуплого гуманоида тем временем продолжал звенеть на весь ангар:

— Три!

— Четыре!

— Пять!

После десятого удара цванки сделали небольшой перерыв, а большеголовые гуманоиды опять окатили Лёху ледяной водой, которая, впрочем, не принесла облегчения. Наоборот, казалось, она только растревожила раны, словно их облили не водой, а уксусом. И почти сразу же послышался голос маленького:

— Одиннадцать!

— Двенадцать!

— Тринадцать!

— Четырнадцать!

Гуманоид продолжал считать, а цванки наносить удары. После двадцатого Лёху снова окатили водой, которая, стекая со спины, собиралась под столом в лужицу алого цвета.

— Двадцать один!

— Тридцать пять!

— Сорок восемь!

Происходящее казалось страшным сном: цванки били с такой силой, что, скорее всего, на спине у Лёхи не осталось ни одного целого кусочка кожи, а под её клочками ни одного целого ребра. Нестерпимая боль вынудила организм включить механизмы защиты, и сознание начало покидать бывшего штурмовика. Зато память вернулась в полном объёме и разом.

«А ведь начиналось всё относительно неплохо — деньжат хотели подрубить, особо не напрягаясь. И ведь чувствовал, что не стоило ехать на этот проклятый Олос», — подумал Ковалёв, вспомнив приключения последних недель, прежде чем полностью отключиться.

Когда Лёха пришёл в себя, он первым делом почувствовал, как «горит» его спина, и лишь затем ощутил, что её кто-то чем-то натирает. Комедиант негромко застонал и услышал тихий женский голос:

— Спокойно! Не шевелись! Скоро боль пройдёт.

— Ты кто, вообще? — спросил Ковалёв, пытаясь при этом всё-таки вывернуть голову и посмотреть на того, кто возится с его спиной.

— Я Айрис, — ответил голос. — Помогаю доктору Жисселу.

— Айрис, ты это… осторожнее там. С меня, похоже, шкуру живьём сняли.

— Надо совсем немного потерпеть, — ответила Айрис. — Это очень хорошая мазь. Скоро боль почти полностью пройдёт. И кожу она заставляет регенерироваться с утроенной силой.

Действительно, боль отступала прямо на глазах. Лёха повернул голову в сторону и увидел лежащего на кушетке Жаба, над которым «колдовал» невысокий старикашка. Видимо, это и был тот самый доктор Жиссел. Ещё Ковалёв увидел, что шею друга «украшал» тонкий пластиковый ошейник с небольшим утолщением посередине. Интуитивно комедиант протянул руку к своей шее и обнаружил на ней такой же аксессуар.

— Айрис, а ты не знаешь, что за фигня такая на меня надета?

— Это шейный браслет, по-простому — ошейник, — ответила Лёхе девушка, не переставая натирать его спину целебной мазью. — Чтобы вы с другом не убежали.

— Там, типа, датчик нашего передвижения?

— Нет, там трекер и небольшой заряд. Для окружающих он не опасен, но вам головы оторвёт, если выйдете из зоны приёма сигнала передатчика.

— О-хре-неть! — проговорил по слогам от переизбытка эмоций Ковалёв и положил голову на стол. — С каждой минутой всё веселее и веселее.

Айрис и доктор Жиссел очень скоро закончили процедуры и покинули раненых, оставив их в небольшом бараке без окон, закрывающемся снаружи. Весь остаток дня комедианты пролежали на своих кушетках, не проронив ни слова. Вечером им принесли еду, но новые рабы господина Чэроо на неё даже не посмотрели. Лишь один раз Лёха молча вставал, чтобы попить. Жаб так и вовсе до самого утра не покидал свою кушетку.

Айрис приходила делать перевязки два раза в день. Чудодейственная мазь доктора Жиссела творила чудеса — раны заживали невероятно быстро. На третий день Лёха даже смог накинуть на спину лёгкую рубашку, а Жаб вообще отказался от перевязки. Его кожа была намного толще и крепче человеческой, поэтому амфибос пострадал меньше товарища.

Как выяснилось, до выздоровления комедиантов поселили в санитарном блоке виллы кальмара. Оказалось, что был и такой. Так как господин Чэшээ Чэроо не отличался ни душевной теплотой, ни милосердием, а рабов у него было достаточно, у доктора Жиссела и его помощницы постоянно была работа.

Когда утром четвёртого дня девушка наложила на Лёхину спину свежую повязку и хотела уйти, комедиант остановил её неожиданным вопросом:

— Айрис! Ты тоже рабыня?

Помощница доктора Жиссела рассмеялась. Первый раз за всё время, что Ковалёв её видел, с лица девушки исчезло серьёзное выражение. Лёха тут же признал: улыбка у Айрис была просто обворожительной — едва ли не лучшей из всех, что он видел за последние несколько лет. Она была из категории тех, что заставляют улыбнуться в ответ даже самого безнадёжного брюзгу и мизантропа.

На вид девушке было лет двадцать, хотя это ничего не значило. При существующих технологиях молекулярной косметологии ей по факту могло быть и все шестьдесят. Невысокая, светлокожая, с тёмными волосами и карими глазами, она была очень симпатичной, даже красивой, и Лёхе было просто не по себе от мысли, что такая милашка может быть собственностью мерзкого и злобного сухопутного кальмара.