Алексей Зубков – Подземный мир и живая вода (страница 73)

— Что-то я устала за день, — ответила Ядвига, — Ты про какую ворожбу?

— Про сонную. Праспявай им там калыханку ци што. Дамавик табе скажет, когда заснуць, а потом бери их голыми руками.

— Дзякую, подруга. Как я сама не сообразила?

Ядвига и Балбутуха закрыли дверь в зал, сели у двери в погреб и запели колыбельные.

Тупые друзья и язвительные подруги Ядвиги поняли, что на бочку с порохом им лезть не придется, и радостно сели за стол, все еще полный кушаний, наготовленных на свадьбу. Рядом еще и стояли недопитые на досрочно завершившейся свадьбе бочонки с вином и чем покрепче. Лешим с водяными налили по чарке и отправили всех с глаз долой. Только что пинков под зад не раздали. Упырей выжило штук пять. Со словами «уважим Мороза Ивановича, он таких не любит» всем пятерым оторвали головы.

Последние три русалки не то при жизни были разбитными девками, не то после смерти распустились. Уселись за стол в обнимку с чудищами и заигрывали с ними, как с мужчинами. Лучницы тоже не стали строить из себя монашек, но держались с достоинством.

Грамотный вампир увлекся забытыми Рафаэллой на столе книгами и периодически зачитывал компании какие-нибудь забавные характеристики чудовищ.

Колдун учуял на втором этаже готовую пентаграмму со свечами, что несколько ускорило задачу. В жертву принес лошадь. Пришлось просить ящеров, и не напрямую, а через Ядвигу. Ящерам бегать и ловить было лень, но идея под выпивку откушать свежатины им пришлась по нраву. Сбегали во двор, поймали молодую кобылку. С подрезанными жилами отнесли ее на второй этаж, а потом забрали доедать.

Домовой несколько раз сбегал туда-сюда.

— Немец раненый спит. Седой спит. Рыцарь сидит и дремлет. У него меч освященный, и каждый раз, когда он касается рукой рукояти, сон немного отступает. Русский парнишка тоже дремлет в полглаза. Если что, вмиг вскочит. У него под рубашкой пояс, а на поясе оберег вышит. Так себе оберег, ни от чего не защитит, но кое-о-чем предупредит. Фрау в красном сквозь пальцы мало не светится. Сна у нее ни в одном глазу, но она плачет.

— Почему плачет?

— Наверное, по-польски понимает. Песня у вас очень уж жалобная, — домовой утер слезу.

— Кто из них должен уронить свечку на дорожку с порохом?

— Седой.

— Остальные далеко?

— Несколько шагов.

— Дверь чем подперта?

— Ларь с мукой. Тяжелый, они вчетвером поднимали. Сверху еще бочонки с вином и рядом бочка с порохом.

— Ход куда ведет?

— В пещеру в овраге. И еще на конюшне в полу есть выход.

— Молодец. Возьми пирожок.

— А налить?

Ядвига сама сходила к столу и подала домовому кружку. Чудища из мелкой посуды вино не пили. Мелкий на одном дыхании всосал до дна, сразу окосел и удивленно посмотрел на таких же удивленных чудищ.

— Что это было? — сипло спросил он.

— Спиритус разбавили, — сказал великан.

— Чем? — спросила Ядвига, понюхав пустую кружку.

— Жженым вином и кобыльей кровью. Не водой же.

Отпущенные на волю солдаты проигравшей армии действовали так же слаженно, как и при обороне. Общими усилиями поймали своих коней. Пушкарь привычно запряг сани «Арсенала». Клаус запряг «Лазарет». Туда положили раненых, и сундук с лекарствами встал на свое место. Душегубы высвистели с десяток местных лошадей, которые по привычке не разбежались дальше забора вокруг усадьбы. Элефант учуял знакомый запах и подошел сам. С ним пришла и Толстушка. За неделю учебы Рафаэлла побывала в гостях у Ласки на постоялом дворе и познакомилась с его драгоценной лошадью, которой предстояла жизнь в далекой и снежной Московии.

Доехали до постоялого двора в деревне, ударили об стойку золотым талером и потребовали выпивки и закуски. Что по здравому размышлению, что по нездравому, другого варианта просто не было. Зимней ночью гнать вслепую по лесной дороге дураков нет.

По дороге от усадьбы до постоялого двора ни в одном крестьянском доме не горели свечи или лучины. Крестьяне слышали стрельбу из усадьбы, и все молились, чтобы их обошло стороной.

Теперь молча пили, не глядя друг другу в глаза. Только Рафаэлла оставалась трезвой. Как там отец? Где Олаф? Где Гаэтано? Она ждала, что душегубы ей напомнят про обещанные десять золотых каждому, но шляхтичи вели себя, как и стоило ожидать от дворян. Что один благородный человек пообещал другому, то будет отдано. Не сегодня, так завтра, а не завтра, так послезавтра. При жизни не успеет, наследники отдадут.

— Что, шановные паны, чудища в дерррревне есть? — произнес знакомый голос.

На свет вышел недавний герольд с ночного турнира.

— Доминго! — Рафаэлла вскочила с лавки.

— Рафи! — Гаэтано обогнал попугая и обнял жену.

Только теперь она дала волю чувствам и зарыдала.

Гаэтано выглядел как хорошенький мальчик, которого зимой одевала бабушка. Три слоя теплых одежек, шапка, обвязанная платком, на ногах толстые чулки. В руках сапоги-скороходы. Человек из неуязвимой свиньи получился без единой свиной черты лица. Скорее, похожий на ангела. Может быть, ангелы на самом деле и не такие, просто латинские богомазы пишут ангелов с таких натурщиков. Больше двадцати лет на вид никак не дашь. Может быть, он даже младше Рафаэллы.

— Здесь все свои? — спросил он.

— Да, — ответила за всех Оксана, — Волки пришли?

— Пришли. Олаф!

Вошел голый Олаф. Он происходил из тех, кто перекидывается, не привязываясь к месту.

— Одеться дайте, а то замерзну сейчас, — сказал он.

Корчмарь вынес штаны, рубаху и поношенный, но не дырявый жупан. Пропивать одежду — старая традиция.

Доминго расправил крылья у камина.

— Ну и холод тут у вас! — недовольно сказал он, — Налейте горррячего бедной птице!

Выпил теплого вина и чуть-чуть согрелся.

— Я понимаю, как тут живут люди. У них теплая одежда. Я понимаю, как тут живут звери. У них жир и шерсть. Я не понимаю, чем тут греются птицы!

— Они привыкли, — сказал Олаф, зябко кутаясь в жупан у камина.

— Почему вы пошли сюда, а не в усадьбу? — спросила Рафаэлла.

— Два фурргона, — сказал Доминго.

Конечно. Фургоны остались снаружи, а вожак не упустил возможность разведки с высоты птичьего полета.

Олаф подошел к двери и позвал еще кого-то. В дверь не столько вошли, сколько пролезли двое человеко-волков, похожих на великанов-людей с полуволчьими мордами и полуволчьими лапами. Один мало не полтора человеческих роста, другой на голову выше Богдана.

— Гутен таг, — сказал большой, а второй просто кивнул.

На дворе уже никакой не таг и ни разу не гутен, но никто не рискнул не согласиться. Пушкарь коротко и грамотно описал произошедшие события, при помощи еды на столе обозначил план усадьбы и господского дома.

— Кто старший? — спросил ликантроп.

— Я, — без тени сомнения ответила Рафаэлла и представилась, — Рафаэлла фон Нидерклаузиц.

— Где отец? Жив?

— Фьорелла пожелала ему провалиться, так что должен быть в подвале дома Чорторыльского.

— Точно?

— Подвал под домом есть, — сказал Анджей, — Вход из кухни. Сидят ли там до сих пор немцы, не поручусь. Если нечисть пойдет на штурм, немцы могут взорвать бочки с порохом. Могут и уйти через подземный ход, если найдут его.

— Там порох?

— Пять бочек.

— Надо поспешить. Олаф, как думаешь?

— Нидерклаузиц может взорвать, если увидит, что проигрывает, — ответил Олаф.

— Тогда идем.