Алексей Жарков – Жуть (страница 61)
В темноте скрипнула половица, Лифуй толкнул дверь и увидел старуху. Желтушное лицо смотрело на него из тёмного коридора, будто призрак. «Чёрт! Ведьма», — мысли сливались и путались, собирались в червивый комок и копошились, как глисты — спасибо Варе, чёрт бы её побрал. За эту дурацкую способность пересказывать телевизор. И вдруг странная догадка распугала все эти чёрные тени вопросов: «если другие люди есть в нас, а когда уходят, то есть умирают, то остаются… значит, старуха, память о которой напрочь отсутствует… неужели она?..»
Он захлопнул дверь и заперся.
Холодная вода коснулась пылающего лица мягкой маской, Лифуй сплюнул, окунулся в огромное полотенце, вытерся, осторожно приоткрыл дверь — никого. «Если ведьма уже мертва, а воспоминаний о ней нет, значит, если её прикончить, всё встанет на свои места — старухи не будет, а к нему вернётся память». Он отправился на кухню, включил свет над столешницей и выловил глазами деревяшку, утыканную ножами, как дикобраз иголками. Из раковины пахло несвежей рыбой. Он взял один нож… другой, больше, самый большой — взвесил, повертел, улыбнулся своему отражению в широком лезвии и равнодушно вернул на место — не то. «Как же избавиться от ведьмы? Портит жизнь, собака, мешает и орёт как чокнутая. Того и гляди сама меня прирежет».
Лифуй осторожно прошёл по коридору в комнату, запрыгнул в щель и прижал дверь стулом. «А как же фотки? Она же должна быть на каких-нибудь фотках!» Он забрался в шкаф и выгреб на свет гору старья, среди которого действительно нашлись семейные альбомы. Он начал разглядывать, и с каждой новой фотографией его страх становился всё сильнее.
В это время за дверью прогремели тяжёлые шаги. Приблизились к двери, подёргали ручку… и жуткий, нечеловеческий рёв донёсся из-за двери: «Открооооой мне!»
Лифуй отполз к окну, спрятался за кроватью, вдавил альбом в грудь. За дверью что-то стукнуло и гулко покатилось по полу, будто упал и рассыпался глиняный человек. Что это? Кто?!
Робкую податливую тишину кромсали стоны и хрипы. Они шли откуда-то снизу, из-под двери. Кровь загуляла по телу Лифуя приливами и отливами, то отступала вниз, накатываясь на дрожащие ноги, то обрушивалась на голову, давила в череп, в готовый разлететься под взрывами взбесившегося пульса мозг.
Наконец странные звуки закончились, он отдышался и осторожно, на четвереньках подобрался к двери. Прислушался. У него возникла новая мысль… и не то, чтобы мысль — скорее, догадка или даже уверенность, что со старухой случился инсульт. А кричала она вроде бы «открой, мне плохо». Он даже вспомнил, что пару лет назад так уже было — тогда он тоже был дома и вызвал скорую, и ей что-то торопливо вкололи… Тогда он узнал, насколько важно при инсульте вовремя вызвать врачей.
Он отступил. Откуда? Откуда он это знает? Почему память возвращается к нему?
За дверью снова заклокотал стон, пополз, как змея, просочился в щель, вмазал пощёчиной по бледной щеке. Давай! Ноль три! Звони же! Лифуй облизал губы — а что, если на этот раз он не вызовет скорую? Что если он «не услышал, потому что спал… а утром проснулся, но… извините, было уже слишком поздно» — ведьму не спасти. Старухи нет, и он не убийца.
Лифуй отполз, тихо вернулся к дивану, дотянулся до стола, вылил в рот остатки «Мартини» и проглотил, как пилюлю. Сомнений не осталось — страшная старуха, о которой он ещё пару часов назад совершенно ничего не мог вспомнить, умирала сейчас за дверью на пороге его комнаты. Инсульт рвал сосуды и жалил её старый мозг кровавыми гематомами, издевательстки коверкая разум. С каждой секундой она теряла капельку себя, и личность её искажалась и таяла, как лёд в горячем потоке. И с каждой секундой её смерти Лифуй вспоминал о ней всё больше.
Он проникал в заброшенные уголки собственных воспоминаний всё глубже. Институт, школа, откуда это? Ведь оно, оказывается, было, и как он жил без этой памяти? Единственное, что волновало его раньше — это девушки, или точнее — необычная миссия одной из них, роль, которую он ей приготовил. Его разум был закрыт, заблокирован, а теперь открывался, демонстрируя в тусклом свете керосиновой лампы памяти ужасающие, уродливые подробности его прошлого и настоящего. Наконец, он не выдержал, вскочил и заревел не своим голосом:
— Этого не может быть! Не может быть! Мама! — рванул к двери, отшвырнул стул, дёрнул замок и ошалело уставился на бездыханное тело.
Поздно!
Убийца…
Новый рёв сотряс стены. Он начал биться, как затравленный зверь, срывая со стен пошлые постеры, обрушивая на пол постылые свечи, книги, статуэтки… Убийца! Мама! Очередная волна крови захлестнула, накрыла разум ядовитым цунами. В глазах потемнело, горизонт пошатнулся, накренился и упал, раскатисто замолотив в череп стальной костыль.
Когда Лифуй очнулся, перед глазами торчала ободранная люстра. Росла на чистом, ровном потолке, как обглоданный куст на седом от снега поле. Со всех сторон его атаковали вопросы: Варя, лестница, старуха, мать, убийца, паразиты. Дались ей эти паразиты? Неужели нельзя было по дороге на романтический ужин (при свечах, вообще то) говорить о чем-нибудь другом, о чем угодно, только не о глистах и паразитах?
Хм, убил ли бы он хозяина, если бы был паразитом? Да уж. Но ведь он и есть паразит. Самый настоящий. Потому что человек. А люди — наивысшая ступень эволюции паразита — сверхпаразиты, которым уже давно не нужен носитель, никто не нужен, кроме них самих — они научились паразитировать друг на друге. Убивать, спасать, размножаться. Убил бы он хозяина? Да? Нет? Но ведь убил же.
Но нет, он — совсем другое. Неизведанное, непонятное, забытое и безумно древнее. Но почему он смотрит со стороны на спрятанное внутри чудовище? Лифуй — человек, а кто тогда Он?
Серые стены, хруст битых ламп — причина темноты, и боль в висках. Этот Он скоро пробудится, скоро даст о себе знать. Вот почему мама кричала девушке «вон», она знала. Знала, что будет, помнила.
Это надо прекратить, вымести грязь из комнаты, вытрясти смрад, втоптанный в выцветающий ковёр жизни.
Ночь, где она? Ну конечно, это Он — опрокинул темноту, выставил её вон, вышвырнул за дверь, как никчёмного кота, и Лифуй пожалел, побежал следом, из дома, в присыпанный снежной мукой двор, мимо удивлённых человекособак, через пустые улицы, под крики ворон, истошно царапающих воздух, в просвет, в рассвет, ночь всегда уходит в рассвет, ведь там её могила.
Лифуй пробежал через полгорода и остановился, замер у открывшегося перед ним озера. Зловещий Сенеж раскинулся мрачной лужей от города до леса. Что это? Память не давала покоя, перед глазами плыли картинки — он, мама, папа.
Папа, его отец. Древний ужас уже тогда жил в нём. Вечный, бессмертный. Лифуй вспомнил, как однажды он вернулся домой и заразил сына, сделал это на глазах у жены — вывернул его тело наизнанку, заменил собой его внутренности и принял прежнюю форму, стал им, умерев… заразил его, а её — лишил слов, сделал немой, слепил из цветущей женщины бледную старуху. И это он — Лифуй — отец и сын в одном существе. Многие тысячи отцов и сыновей. Человек? Да, больше, чем человек — сверхчеловек. Бессмертный бионт. Новый шаг эволюции.
Он ещё спит, почему-то ещё спит, но судороги пробуждения уже обжигают пылающими разрядами человеческий разум Лифуя. Вот сейчас оживут щупальца чужой воли, скоро Он вернётся и снова подчинит себе память, но теперь Он не будет ограничен старой ведьмой. Её забрал инсульт и теперь некому отпугнуть Его следующую жертву, крикнуть ей «вон».
Лифуй подошёл к самой воде и сделал трудный шаг, направил тело в холодную смерть. Второй шаг. Третий. Боль укусила ноги ледяными тисками своих жидких зубов…
И вдруг его взгляд прояснился, мысли вернули прежнюю рассудительность и цель, тело наполнилось первозданной силой. Лифуй удивлённо осмотрелся, вышел из воды, брезгливо поморщился на рассвет и нащупал в кармане мобильник.
Варя. Она нужна