Алексей Жарков – Жуть (страница 57)
Фёдор вздохнул и продолжил есть молча.
— Как зовут тебя?
— Фёдор.
— Помолюсь за тебя, Фёдор.
— Это не обязательно, мать, не верю я в это, уж извини.
Вдова укоризненно посмотрела на гостя, перекрестилась и вышла.
Гость доел из тарелки кашу и только взялся за кастрюлю, чтобы навалить себе добавки, но вздрогнул от скрипнувшего откуда-то из заднего угла голоса:
— Так ты не ответил на вопрос.
Фёдор резко развернулся и увидел седого старика в светлых мешочных одеждах. Старик сидел, прислонившись к стене, держал в руках чашку и имел такой бледный выцветший вид, что на фоне светлых обоев был почти незаметен.
— На какой вопрос?
— Куда идёшь?
Фёдор вздохнул. Знал бы куда идёт, ответил бы. Но он не знал. Вопрос этот преследовал его уже много лет, но ответа так и нашлось.
Старик встал и подошёл к столу, поставил на стол чашку, покрытую паутиной чёрных трещин, подвинул её костлявыми пальцами дальше от края и повторил настойчивым голосом:
— Куда идёшь?
— На войну, старик, на войну, — устало ответил Фёдор и нагрёб в тарелку новую порцию каши.
— На войну… — повторил старик. — Так давно уж нет… никакой войны.
Он внимательно посмотрел на Фёдора, который поставил кастрюлю и с подозрением заглянул в выцветшие, маслянистые глаза старика.
— Есть, — ответил он и взял кувшин с молоком, — есть война. Кругом война.
— Вишь как, кругом война, — повторил старик, как будто усваивая. — Так может только ты на ней и воюешь?
— Ну уж нет, старик, я не слепой.
— Не слепой? Хех. Не слепой. Все видят только то, что хотят увидеть. Иногда не замечают обычных вещей. Или придумывают всякое. Все видят мир по-разному. Поэтому и живут все по-разному. Как бы и рядом, а далеко.
Фёдор покачал головой. «Ещё один чокнутый дед», — подумал он и размешал горячую гречку в холодном молоке. Старик застыл на мгновение, а затем прокряхтел, отчаливая в свой угол:
— И я не старик, и пуль у тебя нет.
— Что? Пуль? — возмутился Фёдор и обернулся на деда. — Пуль у меня нет?
— Пуль! — выпучив глаза, повторил бледный старец.
— А-а, — махнул на него Фёдор. — Иди уже, дедушка.
Дед вернулся в свой угол и затих так, что Фёдор о нём больше не вспоминал. Доел кашу и вышел во двор. Там дети подняли песочную пыль, которая легла рыжим налётом на его ботинки. Он постучал одним о порог, но не смог стряхнуть. Вторым стучать не стал, вышел на улицу и лениво осмотрелся — все вокруг были заняты своими делами — курицы паслись в начавшей появляться траве, мальчишки нашли где-то мокрый, тающий снег и бегали с ним за визжащими девчонками, мужики по-прежнему таскали какие-то мешки, а бабы кудахтали у колодца.
Он прошёл дальше и увидел церковь. Несмотря на своё насмешливое отношение к религии, в церкви он заходил почти всегда. Ему там нравилось — убранство, запах ладана, смешные, немного детские рисунки святых на стенах, отливавшие золотом кадила и мерцавшие перед иконами свечи.
Это была совсем небольшая церковь, Фёдор остановился и поднял голову на огромного человека, изображенного на рисунке в красном плаще. Посмотрел на его животик подушкой и ухмыльнулся:
— Храм Иисуса на Сносях.
Ещё немного постоял и вышел. Снятая перед входом кепка заняла привычное место, и деревня закончилась, обрываясь неровной дорогой в лысое поле, а небритую щеку продолжала сминать застывшая ухмылка. С ней он вышел в поле, за которым начинался лес. Фёдор сделал глубокий вдох и улыбнулся. Деревенская жизнь — не для него. Вот он — простор, свобода. Нет никаких скучных мешков с картошкой, толстых баб с уродливыми родинками, галдящих детей, бытовых забот и ненужных проблем. Куда он идёт? Может быть, дедушка, лучше спросить «откуда»?
* * *
К вечеру он дошёл до заброшенного завода, который уродовал поле гигантским бетонным скелетом погрузочной. Будто от съеденного великаном кита, остались на поле только вросшие в землю рёбра. По сравнению с ними, остальные строения выглядели детскими домиками. В одном из них возникла синяя вспышка и что-то хлопнуло. Рядом с Фёдором начала неторопливо наклоняться молодая подкошенная берёзка.
— А вот и вечеринка, — улыбнулся Фёдор и как подрубленный шлёпнулся на землю. — Нет войны, значит?
Враги высыпали из нор старого завода, как ошпаренные тараканы. Он едва успевал прицеливаться, отправляя их, одного за другим биться в агонии на землю. Дикие стоны заполнили всё вокруг. Глаза начали слезиться от пыли и песка, но враги, невзирая на потери, окружали его. Оглянувшись, он увидел, как с тыла подбирается целый отряд, в страшных, спрятанных под ветками масках, с рогами на головах, изогнутыми мечами и окровавленными копьями. Тогда он перекинул через плечо винтовку, снял с пояса гранату и, вскочив на ноги, бросил в нападавших. Враги разлетелись, как тряпочные куклы, но Фёдор этого уже не видел — с огромным ножом и дьявольской улыбкой он обрушился на тех, кто шёл со стороны завода. Он резал мягкие шеи, протыкал панцири, оставлял в сизых, нечеловеческих телах глубокие раны, раскидывая их, как загнанный в ловушку зверь, рыча и скалясь при виде каждой новой, свежей, ещё не задранной мишени.
Незаметно, он оказался внутри заводского склада. О том, что это был именно склад, свидетельствовало огромное количество острых, разбитых ящиков с ржавыми остатками каких-то деталей и механизмов. В глубине помещения горел свет и слышались женские всхлипы. Фёдор вытер об рукав нож, вогнал его за пояс и взялся за винтовку. Осторожно перешагивая через пыльные доски, стараясь не производить лишних звуков, он направился к свету.
За остатками проржавевшего трактора оказалась девушка. Она лежала на полу, прикованная цепями за руки к стене, а за одну ногу к полу. Она увидела спасителя, улыбнулась и закрыла глаза. Снаружи послышался вой. Фёдор обернулся — в двери стоял сутулый небритый человек с бутылочной «розочкой» в руке. Синие губы задрожали в ехидной гримасе:
— За подстилкой нашей пришёл? Так мы её уже неделю приходуем…
Фёдор выстрелил, и негодяй согнулся пополам, выронил зеленое стекло и, издав страшный стон, упал замертво. Снаружи послышались крики. Фёдор одним прыжком забрался в старый трактор и вдавил приклад в плечо.
Он отстреливал их по одному: входивших в дверь, влезавших в разбитые окна, выползавших из-под мусора. Добил одного упавшего с дырявой крыши, корчившегося и извивающегося от боли сломанных костей. Прижигал нападавших оружейным огнем, как бородавки йодом. Наконец шум стих. Исчезли скрипы и стоны, движения в темноте и металлический скрежет трактора, отозвавшись последним эхом, оставил старый склад. Убедившись, что враги перебиты, Фёдор подошёл к девушке.
Она лежала на полу, сухом и на удивление чистом. Он приблизился. Человек на привязи, даже если это молодая, хрупкая девушка, за неделю приобретает другой вид и запах. Но от девушки пахло волосами, чистой одеждой, какими-то цветами и что самое неожиданное — от неё пахло самкой. В том самом смысле, который заставляет сердце мужчины биться чаще, забирает кровь из головы и отправляет её почти всю вниз. Много свежей, голодной крови вниз.
Он отступил назад и почувствовал, как тяжелеет его член, как неудержимо пробивается вверх, сминая нижнее белье в складки, подпирая ширинку изнутри. Девушка лежала на спине, слегка накинув коленку одной ноги на другую. Подол задрался почти до пояса, и белая, чистая кожа приглашала заглянуть глубже под складки красного платья. Фёдор застыл в оцепенении, сердце готово было вырваться из груди, пальцы похолодели. Он сжал винтовку так, что скрипнул приклад. Девушка очнулась. Она открыла глаза, немного прищурившись посмотрела на Фёдора, посмотрела на оружие, опустила взгляд и задержала его на бугорке, возникшем под поясом, затем улыбнулась и глядя в глаза, произнесла:
— Я тоже этого хочу. Прямо сейчас.
Цепи дернулись, звякнув звеньями и замками. Вспомнив, что не может ничего сделать руками, девушка согнула в коленях ноги. Платье сползло на пояс. Она выпрямила одну ногу, подняла вверх и опустила. Фёдор стал дышать чаще и тяжелее. Он не отрываясь смотрел на темный треугольник между платьем и ногами. Смотрел до тех пор, пока там не появилась ткань трусиков.
Затем он увидел изгибы бёдер в складках платья, талию, грудь с затаившимся в предвкушении дыханием, где медленно и ровно поднимались и опускались окрепшие под тонкой блузкой соски. У него закружилась голова.
— Я хочу тебя! Что же ты ждёшь? — сказала девушка почти шепотом.
Она выгнула спину, показывая, что не может встать, сжала зубы и зарычала в бесполезной ненависти к своим оковам. Ноги выпрямились и напряглись. Фёдор сжал винтовку ещё сильнее. Блузка на животе задралась, и он увидел крохотный, аккуратный пупок, окруженный едва заметными контурами женских мышц.
Боец положил на пол винтовку и снова приблизился к девушке. Теперь до её ног оставалось не больше шага. Ему сделалось жарко, он сбросил куртку и перчатки. Казалось, что всё просто, но ему мешали странные мысли, колючими сомнениями жаля мозг. «Это неправильно. Она не знает, что делает. Ты не можешь использовать её, попавшую в беду, ради удовлетворения собственной похоти».
— Я уже готова. Подойди ближе!
Девушка потянулась, пытаясь достать до мужчины ногой. Её тело упруго выпрямилось, сделалось ещё стройнее, непреодолимой силой увлекая Федора нежными изгибами открытых ног, холмиками груди, тонкими руками, закованными в чёрные цепи и раскиданными вокруг головы волосами.