Алексей Жарков – Жуть (страница 35)

Я прошёл за стены — никого, беспощадное солнце и песок не в счёт. Жаль, что именно эти закоренелые убийцы рвутся мне в друзья. Большинство строений разрушены, но над одним из них я увидел наш флаг. Нет, не тряпка, иначе бы выцвел в позорный белый или истрепался до жалких лоскутов. Наш флаг из металла и пластика. Он гордо поднимался над одним из домов. Флаг Легиона. Он же антенна.

Значит, в здании под ним передатчик. Я связался со штабом и запросил спасателей. Мне ответили, что все бригады заняты. И верно, ведь нас потрепали как следует, странно, что я один такой у Сиди-бель-Аббеса обнаружился. Штаб сказал, что «ввиду большого количества запросов, челноки отправляются сообразно суммарной значимости, с учетом оперативной обстановки». Это значит, что я, один, буду ждать целую вечность, намного дольше, чем те, кто свалился на Землю в компании. А таких было много, я видел, что над Тихим океаном спасательные капсулы пролились, как дождь. Абордажное судно подрезали на стыковке, так что за ними пошлют в первую очередь, за мной — потом.

Еда здесь есть, воды в избытке, остаётся лишь придумать занятие, чтобы не рехнуться от безделья. Я начал с того, что осмотрел помещение узла связи. Надо отметить чувство юмора декораторов. Они загнали телефон в такую же будку, как на старых советских фотографиях. Светлый, лоснящийся полированной сталью прямоугольный шкаф. С огромными квадратными окнами, тяжёлой дверцей и полочкой для телефонного справочника. Правда, самого справочника здесь не оказалось, лишь небрежно сложенные листы бумаги.

Вот и первый способ убить время, посражаться со скукой. Я взял листы и начал читать…

Старый долг

^{А. Жарков, Д. Костюкевич}

«Я научился смотреть на смерть как на старый долг, который рано или поздно придётся заплатить».

Велор Модинов умер, и был уверен в этом…

Он был одним из тех, кто прокатился на волне популярности темы околосмертных переживаний, выпустив книгу «Рядом со смертью», целый месяц возглавлявшую списки бестселлеров в России. Велор работал судебно-психиатрическим экспертом и за годы исследований собрал богатый статистический материал: рассказы людей, переживших клиническую смерть.

Типичных ощущений предсмертного опыта Велор мог назвать больше десятка: неприятное жужжание, яркие вспышки, осознание смерти, умиротворение, деформация времени и пространства, парение над собственным телом и ещё жменя необычностей вплоть до встречи с солнечным созданием или умершими родственниками. Истории тех, кому случилось свести близкое знакомство со смертью, имели поразительное сходство.

Именно поэтому Велор Модинов ни грамма не сомневался, что умер по-настоящему. Раз и навсегда. И никакой второй попытки, забудь про вступительную главу новой книги.

Была боль, тяжёлая и холодная, как колесо булгаковского трамвая. И брызнувший свет: белый и красный. А потом обрыв — так рвётся провод во время важного телефонного звонка. И долгое липкое пробуждение, из которого он не помнил ничего, кроме того, что барахтался в нём, словно в кошмаре утопающего.

И вот он здесь.

Он действительно видел своё тело, но не на расстоянии, а совсем рядом, точно смотрел на часть себя — руку или ногу. В какой-то степени так и было: чёрная корка связывала его голые ступни с правой кистью двойника, лежащего на асфальте. Велор пошевелил пальцами ног, и струп-спайка сломался, осыпался пепельной цедрой.

Его и мертвеца теперь ничего не связывало. Физически.

Далеко, несколькими кварталами северней, дизель-молоты лупили по сваям, загоняя их в грунтовую плоть. Звук рождения свайно-ленточного фундамента не раздражал, наоборот — наполнял колким восторгом. Велор почти убедил себя, что это удары его сердца.

К нему не пришли души людей, чтобы объяснить, помочь, напутствовать, не явилась сущность из света и любви, чтобы провести через картины прошлой жизни к барьеру бытия. Велор не почувствовал ничего, что могло намекнуть на необходимость возвращения на землю, в мир живых. Он продолжал сидеть на корточках возле своего тела, отстранённо глядя на проломленный череп. Почему-то вспомнился рассказ о демоне, который разбивал людям головы, а после доводил их близких до самоубийства, заставляя думать, что душегубство — их рук дело.

Элементы обобщённого околосмертного опыта могли катиться к чёрту… или к демону-любителю-колоть-черепушки. Куда катиться ему, Велор не знал — часть памяти словно обесточили. Возможно, тоже к бесам. В ад. Хотя в посмертное воздаяние Велор не верил.

Новое тело — не мёртвое, а новое, потому что мёртвое лежало перед ним — слушалось хорошо, никаких полётов или бесчувственности, только вот крутило его, точно с бодуна, когда суставы и кости уже проснулись, но ещё ушиблено переглядываются.

— Телефон, — сказал он сам себе, вставая. Слова вырвались струйками дыма, а на губах чувствовалось приятное послевкусие, будто от подслащённого мундштука. — Надо найти телефон.

— Зачем? — спросили из строительной траншеи.

Из колыбельной фундамента вылетела спортивная сумка, зевнула порванным карманом, звякнула содержимым. Затем в верхний край деревянного шпунта, укрепившего стены траншеи, вцепились две грязные руки, над досками появились спутанные волосы и обветренное лицо. Бомж почти грациозно поднял своё тщедушное тело на поверхность, размазал грязь по ладоням в попытке их отряхнуть, нахлобучил на острый череп грязно-вязаную шапочку с надписью «AC/DC» и поднял позвякивающую сумку.

— Ты меня слышишь? — спросил Велор.

— А почему нет? — ответил васька, шаря рядом мутными глазками. Наткнулся на труп. — Ой, беда, беда. За что ж тебя этак?

Велор ответил не сразу. Присматривался: может, дитя коллекторов и чердаков тоже мёртв? Окочурился в канаве, а душа выползла, поболтать с «коллегой»?

— Из-за денег. У нас почти все насильственные кирдыки из-за денег, все, что не из-за баб или власти. Хотя, там, где власть, — один чёрт деньги.

— Ай, ай… Живого человека холодным сделали, — причитая, подбирался бомж. На новое тело Модинова он не смотрел. — Это ж чем-то так?

— Трубой, — пожал плечами Велор. — Или молотком. Я плохо рассмотрел затылком. Эй! Охренел!

Васька никак не среагировал — продолжал вычищать содержимое чужих карманов. В инспекции буро-влажных, как сырые арматурные конструкции, рук чувствовалась обречённая обоснованность, словно этот потерянный для общества человек, социальный мертвец, имел право на стервятничество. В парящем полёте своей полужизни, эти грифы и сипы помоек, наследники бродяг, высматривали падаль улиц, чтобы предъявить на неё свои законные права, чтобы избавить общество от соблазна низости. Они склёвывали страх и жалость, истребляли вредные вещества ценных предметов, способных превратиться в ядовитые газы наживы.

Закончив с карманами, бомж измерил подошвы и стал стягивать с трупа ботинки.

Велор махнул рукой. Ему-то что, и мёртвому, которого только что избавили от ботинок, и послемёртвому, смотрящему на это.

Мир вокруг постепенно менялся, словно выцветал, переходя в чёрно-белый спектр, некоторые предметы делались прозрачными, другие наливались болезненной чернотой, словно их контуры и тени растушёвывал подросток.

— Эй! Слышишь меня?

— Так. Ага. Так.

Васька связал шнурки и запихнул поживу в сумку с металлоломом.

— Выпить хочешь? — попробовал мертвец.

— Теперь можно. Ага. Теперь можно пожить, — бормотал под нос новый хозяин велоровских ботинок.

Велор понял: бомж не слышит его, а этот «диалог» — идиотская шутка наслаивающихся реальностей. Васька говорил сам с собой, но — забавно, товарищи покойнички, вам так не кажется? — его слова можно было принять за ответы. Каким-то образом психика васьки реагировала на мёртвый голос Велора.

Ничего забавного. Но даёт шанс.

Велор наклонился к бомжу, погрузил свою голову в голову живого, будто в дым, и произнёс:

— Мёртвый проснётся в могиле, Чёрная давит доска. Что это? Что это? Воскресная тоска?

Васька дёрнулся, отскочил, споткнулся и упал на задницу. Схватился руками за голову.

Велор приблизился и, снова совместив головы, прочитал последние строки старого стихотворения, которое помнил с самого детства.

— И над соломой избёнок, Сквозь косогоры и лес, Жалобно плачет ребёнок, Тот, что сегодня воскрес.

Бомж застонал.

— Воскресная тоска… — выдавил мужичок, дивясь словам, словно подкинутому младенцу.

Велор отпустил.

— Воскресная тоска, — кивнул он, не уверенный — это название стихотворения или просто строчка?

Не важно. Главное, живые могли его слышать, пускай лишь как собственные мысли, немного неожиданные, но Велора это устраивало. Это давало ему шанс. На месть.

Было воскресенье. Он был мёртв. И ему по-прежнему нужен был телефон, желательно таксофон или домашний аппарат, потому что на мобильники надежды не было. Даже при жизни.

Велор развернулся и зашагал прочь. К далёким серым громадинам жилого квартала, по серой грязи стройки, через серый туман мыслей. Справа чернел безголовочный башенный кран, мимо проплыл ржавый остов трактора, выпотрошенный и брошенный, как и большинство человеческих начинаний, на пути которых встала какая-либо преграда.

Три года назад здесь обнаружили вредные вещества в почве, источник которых не смогли изолировать, а может, вскрылись старые тайны — некогда эта земля использовалась как хранилище радиоактивных отходов, а может что-то ещё… стройку быстро свернули и так лихо сделали ноги, словно бежали из вольера с хищниками, в который по ошибке забрели. Новостройку всё-таки организовали, и не так чтобы далеко, но с отвернувшимися лицами-окнами, фильтрами и заборами с односторонним аэровпуском.