Алексей Жарков – Время Энджи (страница 11)

У мальчишек дела тоже шли непросто.

Никита долго и осторожно возился с мертвецом. Работать приходилось тайно, пока в отсеке не было мамы. Необходимо было очистить и отделить от тела расходившиеся из пояса стропы. При этом он чувствовал, что их ни в коем случае нельзя рвать. Очищенные от металлической пыли, они оказались гибкими, мягкими и как будто пустыми внутри. Когда пояс был, наконец, снят с черного тела, а сам мертвец окончательно закреплен за дверью, Никита взял в руки этот свой новый трофей, осмотрел его, и с замиранием сердца надел. Застегнул пряжку, подтянул стропы, встал перед зеркалом. И почувствовал себя полным идиотом – ребенком, нацепившим родительские очки. Этим поясом, как и шаром, надо было как-то управлять. Наверное, он и занимался им так старательно, потому что это было доступное дело с понятным результатом, а вот что делать с визором – на этот счет идей не было никаких. Как только он не крутил этот предмет, где только не нажимал, не давил, ни сгибал (загогулина оказалась гибкой), он даже пробовал его покусывать, но кроме солоноватого привкуса на губах – ничего. Визор отзывался голубоватым светом в местах прикосновения и больше не делал ничего. Впрочем, Никита и не знал, что он, вообще, должен делать. Каким образом с его помощью можно было управлять, например, черным шаром?

Чтобы отвлечься, он читал. Большая часть написанного была непонятна, но именно эта непонятность и отгоняла раздражавшие его назойливые мысли о неразрешенных загадках.

«Все его звали Маугли, хотя на мальчика из рассказов Киплинга он походил мало, разве что смуглой кожей. На мой взгляд, он выглядел скорее, как Дерсу Узала. Смуглый, низенький, жилистый мужичок с большой лохматой головой и широкой, беззубой улыбкой. Всегда в зелёных армейских штанах и куртке. Хотя нет, пара зубов у него была, как раз чтобы перекусывать леску. Мне казалось, что он не родился, как все обычные люди, из чрева матери, а вылез из земли прямо здесь, на Камчатке, где-нибудь на опушке леса, как гриб. Или как камень, на склоне горы, где по весне течет быстрая извилистая река, скачет рыба и пасутся медведи. Маугли говорил мало и только по делу. Однажды, мы сплавлялись по реке Быстрая, оказавшись в его лодке. Было жарко, но он сидел в своей бессменной зеленой одежде и в высоких резиновых сапогах. А у нас на ногах были ботинки, которые мы считали непромокаемыми. На тихом течении Маугли поглядывал на них и ухмылялся. Мы поняли почему, когда нас захлестнула первая волна, а затем вторая и третья. Когда мы проходили быстрые места, Маугли кричал то «греби», то «табань». Первая команда означала, что нам надо грести вперед, вторая – назад, то есть тормозить. Скоро мы промокли насквозь, и на лице Маугли засияла улыбка.

– Не промокает только резина, – заявил он, глядя, как мы стучим ботинками по луже на дне лодки.

Мы тоже улыбались, подумаешь ноги промокли – мы все промокли, с ног до головы ни одного сухого места, а Юля из соседней лодки так вообще искупалась. Выпала в реку под веселый смех друзей. Ведь на «ровном же месте». На привале мы уже не боялись воды, и вытаскивали лодку на берег, стоя по колено в потоке, в наших «непромокаемых» ботинках из «дышащего» материала. Маугли всё это время был в своих высоких резиновых сапогах. Я прямо кожей чувствовал, как преют у него в этой резине ноги.

А вечером он присел к костру, снял сапог и, опрокинув его, вылил на землю воду. Довольно много воды. А затем из второго сапога еще больше. Теперь уже был наш черед смеяться: что, Маугли, только резина не промокает?»

– Ник, слушай, – Эгер завалился к Никите без стука, бросил отрешенный взгляд на мертвеца, и продолжил, розовея и покусывая ногти, – а у тебя не было такого, чтобы шар стал… эм… ну, чтобы к нему всё липло?

– Липло? – недоуменно переспросил Никита. – Нет, такого не было.

– Странно, – поскрёб затылок Эгер, – ты уверен?

– Да. А у тебя к нему что-то прилипло?

– Ну… да, – потёр лоб Эгер, глаза его забегали вокруг Никиты.

– Ну так отлепи, – сказал Никита, – а шар вымой. И руки заодно. К ним у тебя, наверное, тоже всё прилипает.

– Да… да… – почесал нос Эгер, – помою, конечно… потом… ну, когда отлеплю.

– Так, а что у тебя к нему прилипло? Пыль?

– Ха ха, как смешно. Хотя, пыль, наверное, тоже.

– А что?

– Многое, – скривился Эгер, – считай всё.

– Что всё? – удивился Никита.

– К нему всё прилипло, – повторил Эгер мрачно, – и не отлепляется. Ты не знаешь, как это можно… ну, то есть у тебя… ну, есть же этот визор… Тритон сказал им же можно как-то… ну… типа управлять…

– Визор-то есть, – вздохнул Никита.

– А ты не мог бы это выяснить? – облизал губы Эгер, – как-нибудь побыстрее… а то у меня родители… ну это… типа волнуются.

– Эха, скажи нормально, что произошло? – забеспокоился Никита, – ты сломал шар?

– Нет, конечно, – замотал головой Эгер, и подумав добавил, – тебе лучше посмотреть.

Пошли смотреть. Эгер жил с родителями в большом отсеке недалеко от потока, так что по пути встречалось много людей с водой – профессиональных водовозов и женщин с большими тяжелыми баками. Их приходилось пропускать. Никите вспомнился эпизод из книги, где описывалась стоянка рядом с ручьем, впадавшем в небольшое озеро на вершине горы. Он задумался, откуда могло браться столько воды там, на Земле? Вспомнил про дождь, когда вода падала прямо с неба, и посмотрел вверх. Над ним был потолок.

Обычно Эгер сопровождал водовозов смешными комментариями, мол у этого колесо в телеге меньше других, у другого вода сейчас прольётся, потому что транспорт разваливается на ходу. Но в этот раз он шел молча, провожая препятствия сердитым взглядом, нетерпеливо сопя и размахивая руками. Пришли. Дверь в комнату Эгера отъехала в сторону.

– Эха, – губы Никиты скривились ухмылкой, – а ты не пробовал убираться? Вещи по местам разложить…

– Ха, ха, – саркастически отозвался Эгер, – дай что-нибудь. Или нет, погоди, – он начал рыться в карманах.

В самом центре комнаты Эгера располагалась гора хлама. Вначале она показалась Никите простой кучей мелких вещей, обычно разбросанных по комнате друга в произвольном порядке, но в этот раз почему-то собранных в одном месте. Однако, присмотревшись, он заметил, что некоторые вещи расположены странно. Например, один карандаш буквально торчал из кучи почти горизонтально.

– Там внутри твой шар, – пропыхтел Эгер, перебирая мелочи из карманов, – вот!

Он поднял перед собой обёртку от чипсов с выцветшей надписью на незнакомом языке и стал отчаянно её комкать. Затем, приблизившись к куче хлама и простреливая Никиту многозначительным взглядом, подкинул её в руке. Обёртка поднялась над ладонью, но вместо того, чтобы вернуться на неё, она, быстро ускоряясь по изогнутой траектории отправилась к куче. Там, коснувшись фигурки солдатика, она остановилась и сплющилась, словно прижимаясь к нему.

Никита отшатнулся.

– Не-е, – распихивая добро по карманам, сказал Эгер, – человеку не опасно… пальцы не прилипают.

– Так ты сними всё, – посоветовал Никита, снова приближаясь к куче.

– Ага, умник! – хмыкнул друг. – Не снимается.

Никита наклонился к куче и попробовал отлепить от солдатика обертку, но та действительно, приклеилась намертво, даже краешек не отгибался. Он дёрнул карандаш, тот сломался.

– Ник, ну блин…

– Извини… – убрал руку Никита.

– Вот, – тяжело вздохнул Эгер, – родители переживают, что я в комнате развёл бардак… сдвинуть его тоже не получается, там в глубине все мои гантели и баночка с припоем.

– А головы? – спросил Никита.

– И головы, – снова вздохнул Эгер, – всё… говорю же.

– Сильно, – почесал за ухом Никита, – а что ты делал с шаром, что он вот так себя повёл?

– Много чего, я уже не помню.

– Эха, – Никита заглянул в глаза друга, – а как же научный подход?.. так же нельзя. Надо всё записывать. А то ведь алхимия какая-то.

Голова Эгера упала на плечи. Уши сделались красными, как огонь. В руках Никиты появилась загогулина визора. Он стал рисовать им в воздухе различные фигуры перед шаром и шептать:

– Ули-гугули, швабра-матабра, шар-прилипар…

Эгер поднял голову, глаза его заблестели, лицо озарилось надеждой.

– Верни Эхе его головы, – продолжил Никита, – фигурки, булавки, коробочки, затиралы и фломики, а так же карандаш, гантели и баночку с припоем…

– И ножик перочинный, – вставил Эгер.

– И ножик перочинный, – повторил Никита, присматриваясь к содержимому кучи, – и козявочницу, и домашние тапки, и валик… и весь пластик, и вообще всё, что к тебе прилипло верни немедленно, а сам вернись в базовое состояние, какое было прежде. Швабра-кадабра, буль-бидубуль, трямс-пампарамс.

Оба рассмеялись.

– Надо идти к Тритону, – отдышавшись, сказал Никита.

Так и сделали. Выждав подходящий момент, пошли втроём. Миша плелась грустная и всё время отставала. Вместо бутербродов у неё были какие-то полезные, но безвкусные сухари, так что с ней пришлось делиться. На привале у башни ели молча, каждый думал о своём. Никита крутил в руках загогулину, которая подмигивала фиолетовым огоньком. Эгер, скомкав обёртку, начал бродить, осматривая расположенные вокруг стены. Некоторые он пробовал толкнуть, у других пытался оттереть обёрткой место, где должен был находиться замок. Такой, чтобы открыть дверь, прижав к нему палец. Но замков не находилось.