Алексей Жарков – Избранные. Городская фантастика (страница 2)

Зато Лео – Лео повел себя как последний дурень, еще хуже, чем тетка Валда. Услышав в школе новость о Вике, сорвался с последнего урока и стремглав примчался домой. Расплакался, как девчонка, умолял родителей придумать что-нибудь и не отпускать брата (как будто и правда верил в то, что взрослые всесильны). До самого вечера хвостиком ходил за Виком, поминутно цепляясь за рукав и хлюпая сопливым от рыданий носом. Вик даже немного растерялся от такого напора – у них в семье было не принято бурно проявлять свои чувства, и он скорее ожидал от младшего брата сдержанной зависти.

Когда за Виком пришли, Лео устроил настоящую истерику: набросился на патруль, царапался и кусался, как зверек, не слушая увещеваний красной от стыда мамы. И в конце концов повис на Вике, жалко скуля:

– Вик, не уходи, не уходи, пожалуйста! Тебя там убьют! Вик, миленький, не уходи, пожалуйста! Пожалуйста…

И тогда Вик внезапно вынул из кармана руку со сжатой в ней глиняной птичкой.

– Это тебе… Не плачь… – и с силой втиснул свистульку в ладошку брата.

От неожиданности Лео прекратил реветь, невольно засмотрелся на желанную игрушку. Потом, видимо, все же понял, что ничего изменить нельзя – стоял как потерянный, опустив плечи и тоненько всхлипывая. Вик почти бегом выскочил из дома, так толком и не попрощавшись с родителями.

…Годы учебы прошли, как у всех – наполненные безжалостным воздухом казармы, где юные зверята превратились в зверей взрослых, готовых убивать и умирать. Завязались новые связи, возникли новые дружбы, как же без этого. А вот лица родителей постепенно стерлись из памяти – так, какие-то общие, размытые пятна: румяная громогласная женщина и вечно усталый, сутулый, молчаливый человек, которого не видно за газетой. Но заплаканная, сопливая мордочка Лео никуда не девалась; тонкая нить, связывавшая Вика с детством, с прошлой, доармейской жизнью, не рвалась. И рука в кармане иногда все еще сжимала воображаемую глиняную птичку…

Головой он помнил, как они, зеленые и необстрелянные, рвались в бой, как хотели поскорее попробовать себя в настоящей зарубе. Но теперь, спустя годы, не хотел верить, что мог быть таким идиотом. Дрожал от нетерпеливого возбуждения, дурел от запаха оружия, любовно раскладывал по разгрузке боеприпасы… черт, гладил ладонью хренов гранатомет! Представлял себе, как станет такой же страшной боевой машиной, как тот киборг из боевика, который часто крутили кадетам. Прямо буревестником смерти будет реять над проклятыми мутантами! Про буревестника смерти он придумал сам и очень гордился этим выражением.

Но реальность быстро поставила все на свои места. Война, мать ее, это просто грязь, грохот, адская вонища. Горячий воздух, который чувствуешь, когда пуля пролетает у самой щеки, а еще слышишь этот легонький посвист… от которого сжимается желудок и потеют ладони. Война – это когда ссышь в штаны, часами лежа в засаде, и когда видишь на своей одежде мозги бойца из твоего взвода. И первое чувство – после страшного момента, когда никаких чувств нет вообще – радость, что попали не в тебя. Война быстро отучает дружить, ибо над каждым другом не наплачешься. Но она учит безоглядно полагаться на того, кто рядом и, в свою очередь, быть готовым заслонить его, если что. Ненависть к врагу перестает быть высокопарной идеологией – она начинает питаться местью за убитых товарищей. Становится наплевать на Чистоту и даже на Город, по большому счету – хочется просто убить как можно больше тварей и выжить самому.

Выживать Вик умел. Бог войны зачем-то хранил его – долго, очень долго. Дольше всех остальных. Неглупый и организованный, он быстро сделался командиром своей части, а со временем дослужился до самого высокого из доступных ему чинов – таких, в которых еще ходят в бой. Выше стояли только члены штаба – почти недосягаемые небожители, которые вместе с Главкомом разрабатывали планы операций и по секретной связи спускали их полевым командирам, таким, как Вик.

Его живучесть стала легендой. Он выбирался из таких переделок, где выжить, казалось бы, просто невозможно. Он был похож на крепкую сосну, вокруг которой уже несколько раз вырубались и вновь поднимались лесопосадки, а она все стояла и стояла, хранимая какой-то странной прихотью судьбы.

Сопляки, которые попадали в его часть, заменяя погибших, поглядывали на командира с суеверным восторгом. Но где-то глубоко внутри Вик знал, чувствовал: его невероятное везение имеет прямое отношение к той глиняной птичке, которую он всунул в детскую ладошку брата. Где-то в Городе живет сейчас Лео – ведь из одной семьи почти никогда не забирают двоих сыновей. Да Лео и жидковат для солдата. Он, небось, уже давно женат и имеет своих детей, работает где-нибудь на фабрике, а то и в конторе – ведь он смышленый, Лео… И он молится за Вика, сжимая в руке старую свистульку. Молится неустанно, истово, пусть и своими словами, прося всех богов сохранить жизнь его старшему брату. Вик всегда ощущал над собой этот невидимый купол, эту неслышную песню глиняной птички. И не было на свете ничего прочней этой защиты, тверже этой брони – в глубине души он постепенно поверил в это сам.

…Но счастью на войне всегда есть предел. Бог войны смеется над тем, кто слишком уж надеется на свою удачу. Однажды команду Вика послали отбивать приграничный район – ничего особенного, просто какие-то руины, оставшиеся от Большой Войны. Но черт побери, это были наши руины! И твари не имели права занимать их! Сдашь вот так один участок, вроде бы и не особенно нужный, потом второй, не имеющий стратегического значения – а там и не заметишь, как твари прорвутся в Город!

Все шло хорошо, хвала Чистоте. Твари, несмотря на все их штучки, прекрасно горели, да и от пуль ложились – любо-дорого поглядеть. Но для Вика бой закончился в тот миг, когда рядом с ним упал снаряд или мина… он не успел ни заметить, откуда прилетело, ни почувствовать что-нибудь. Угасающее сознание успело зафиксировать только бешено несомые взрывной волной обломки и нестерпимо яркую пелену гари, в которой в миг исчез весь окружающий мир.

…Абсолютная темнота и такая же абсолютная тишина. Вот так выглядит «та сторона»? Или…? Муть уходила из сознания постепенно, ее место занимала боль. А еще осознание того, что он не может пошевелиться. Усилием воли Вик подавил приступ паники и попробовал медленно повернуть голову. С лица начала осыпаться какая-то хрень, и он понял, что его завалило рухнувшей от взрыва стеной. Хорошо еще, что все здесь уже дышало на ладан, и это была относительно легкая крошка, а не какая-нибудь тяжеленная балка. Неужели ему снова свезло? Вик завозился, со стоном освобождаясь из плена развалин… переломов вроде бы нет, адская же боль во всем теле – от синяков и ссадин. Самое скверное место было на боку – громадный лоскут содранной кожи, кровища пропитала комбинезон. Чудо, что оружие не пострадало – его Вик проверил первым делом. Потом дотянулся до шприца с обезболивающим и противостолбнячным, надломил крышечку, привычно проколол сквозь одежду. Откинулся назад, давая лекарству время подействовать.

Итак, они, видимо, все же отстояли эти чертовы руины. Во всяком случае, бой явно закончился. Запах дыма, а еще отвратительно аппетитный запах горящего мяса поднял содержимое желудка к горлу. Вик интенсивно продышался и тошнота отступила. Он чувствовал себя как-то странно и не мог понять, в чем дело. Потом догадался – это оттого, что он один. Быть одному непривычно – после боя ты вместе с товарищами всегда сжигаешь трупы тварей, если все закончилось хорошо. Или отходишь, матерясь, отстреливаясь и таща очередного раненого сопляка на своем горбу, если дела пошли не так блестяще. Его самого тащить не стали; видимо, сочли погибшим под завалами. Он не держал обиды на своих – сам поступил бы так же. Кто ж знал, что осыпавшаяся стена окажется такой хлипкой. Неожиданное чувство свободы было в новинку, и Вик сам не знал, что с ним делать. То есть, знал, конечно – вытащить чертову рацию, доложить, что жив, и получить указания. Но почему-то оттягивал этот момент…

…до тех пор, пока пуля, взвизгнув, не вспахала кирпичную крошку рядом с его головой. Мгновенно упав и откатившись за какие-то бочки, Вик почувствовал привычный выброс адреналина и полностью включился в ситуацию, автомат лег в руки сам. Сколько их, где?

Пустил очередь на легкий шорох слева, переместился. Попал? Черта с два, оттуда ответили. Итак, один слева, за остатком стены. Вик снова переместился, пригнувшись, ища удобное место, чтобы обезопасить спину. Тварь среагировала мгновенно: автоматная очередь прошила воздух ровно на том месте, где буквально долю секунды назад находился Вик. Хрен тебе, злорадно подумал он. Именно «тебе», потому что, похоже, тварь была одна, никакой огневой поддержки, никакого прикрытия. Кто он – такой же, оставшийся после боя неучтенный боец? Ну так и валил бы к себе в пустыню, в свою долбаную Федерацию! Какого хрена ему повоевать захотелось? Герой, что ли? Вик не верил в героев. Или… разведчик? Диверсант, пытающийся в одиночку пробраться в Город?!

Это меняло дело. Этого допустить никак нельзя. Вот так всегда – стоит только поверить, что благополучно выпутался, выжил, приготовиться пожить еще какое-то время… черт, черт! Тварь надо остановить, и ни хрена тут нет другого выхода.