Алексей Зайцев – Тени древних. Хроники тварей. Рассказы (страница 2)

Они следили за домом неделю. Мама сказала собирать вещи. Отец говорил об убежище в горах. Лиза плакала ночью – я слышал.

"Ты ведь знаешь, кто они?" – спросил он. – "Они монстры. Убийцы. Мы можем защитить тебя. Дать новую жизнь. Настоящую семью."

Я смотрел в его добрые глаза и видел маму, обнимающую меня после кошмаров. Отца, учащего меня чинить машину. Лизу, прикрывающую меня перед учителями.

"Вы ошиблись," – сказал я. – "Я не знаю, о чём вы."

Вечером мы уехали. Навсегда.

Да, моя семья охотится. Да, они убивают. Но они выбирают тех, кто заслужил. И они любят меня – действительно любят – несмотря на то, что я всего лишь человек.

Возможно, настоящие монстры – не те, у кого клыки и когти. А те, кто судит, не пытаясь понять.

Я сделал свой выбор. И если для защиты семьи придётся стать одним из них – я готов.

Сделка с бездной

"Гнилой дождь барабанил по подоконнику, и в его стуке мне чудился чей-то голос. Шёпот. Далекий, тихий, но неотступный. Но, может, это просто похмелье."

Я сидел в захламленной комнатушке, которую по недоразумению называл своим рабочим кабинетом, наблюдая за тем, как мутный свет уличного фонаря дробился сквозь дождевые капли на грязном стекле. Влага собиралась в причудливые узоры, и мне мерещились в них лица – искаженные, безмолвно кричащие. Наверное, это было действие сорокаградусного лекарства от бессонницы, которое я методично заливал в себя уже третий час. Старая добрая анестезия для ран, которые не заживают, и мыслей, от которых невозможно избавиться.

Вокруг меня громоздились стопки газет с моими статьями, которые никто не читал, черновики репортажей, которые никого не волновали, и фотографии, от которых любой нормальный человек отвел бы взгляд. Двадцать лет журналистики превратили меня в коллекционера чужих несчастий. Я собирал их, как другие собирают марки или монеты, и хранил под замком своего черепа.

Воздух в комнате был густым от табачного дыма, пропитавшего обивку старого кресла, и того особенного запаха, который бывает только в местах, где слишком много времени проводят наедине с собственными демонами. Запах одиночества, если хотите. Пепельница на столе напоминала крошечное кладбище – десятки окурков, погребенных под собственным пеплом. Рядом лежала стопка смятых документов – статьи, которые я должен был сдать главному редактору неделю назад. Или месяц? Я потерял счет дням.

Где-то за окном ветер завывал, как потерянная душа, застрявшая между мирами. Мое внимание привлек особенно резкий его порыв, и в этот момент она возникла в дверях. Я не слышал, как она вошла. Не слышал шагов на скрипучей лестнице. Не слышал, как поворачивалась дверная ручка. Она просто появилась, словно соткалась из темноты и дождя.

Высокая, болезненно-худая женщина в длинном сером пальто, которое, казалось, высасывало последние крупицы цвета из и без того тусклой комнаты. Ее лицо обладало странным, беспокоящим качеством – как картина, в которой художник едва заметно исказил перспективу. На первый взгляд все правильно, но чем дольше смотришь, тем сильнее ощущение, что что-то фундаментально неверно. Ее глаза были слишком глубоко посажены, словно наблюдали за миром из бездонных колодцев, а кожа имела нездоровый оттенок старой слоновой кости.

– Вы журналист? – спросил голос, который казался одновременно ледяным и ломким, как тонкий лед над бездонной пропастью.

Я поднял взгляд, с трудом фокусируясь на ее фигуре.

– По крайней мере, так написано на визитных карточках, которые я больше никому не раздаю, – ответил я, махнув рукой в сторону стола, где под слоем пыли и бумаг была погребена небольшая стопка карточек с моим именем. – Хотя, если честно, я сейчас веду расследование собственного дна.

Я показал на бутылку. Она не улыбнулась. Я не был уверен, что это лицо вообще способно на мимику.

– Меня зовут Эвелина Харитонова, – произнесла она тем же безжизненным тоном. – Мне нужна ваша помощь.

– Все так говорят, – я потер виски, пытаясь прогнать вязкий туман, заполнивший мою голову. – А потом оказывается, что я – последний человек на земле, способный кому-то помочь.

Что-то в её взгляде заставило меня выпрямиться в кресле. Что-то первобытное, инстинктивное – как у животного, почуявшего запах хищника.

– В чём дело? – спросил я, внезапно обретая трезвость.

Она смотрела на меня так, будто оценивала – достоин ли я того, что она собиралась сказать. Её взгляд словно проникал сквозь плоть, изучая темные углы моей души. Наконец, она заговорила:

– Вы когда-нибудь встречали мёртвых?

Я усмехнулся, пытаясь отогнать внезапный холод, пробежавший по позвоночнику:

– Каждый раз, когда смотрю в зеркало.

В древних глазах на молодом лице не мелькнуло даже тени понимания.

– Мой муж умер год назад, – произнесла она с такой обыденностью, словно говорила о погоде. – Я похоронила его. Видела, как закрывали гроб. Наблюдала, как земля поглощает его последнее пристанище. Слышала, как комья глины стучат по крышке. Он мёртв. Он абсолютно, непоправимо, окончательно мёртв.

– Сочувствую, – пробормотал я, внезапно ощутив потребность выпить еще.

– Три дня назад он вернулся.

Её слова повисли в воздухе, словно обретя физическую форму. Я медленно налил себе еще, но стакан остался нетронутым. В этот момент за окном вспыхнула молния, и на долю секунды комната озарилась призрачным светом. Тени исказились, растянулись по стенам, как чудовищные конечности невидимых существ.

– Это… в каком смысле? – спросил я, когда раскат грома, последовавший за вспышкой, растворился в ночи.

– В прямом. Он вернулся домой. Стоял на пороге, как будто ничего не случилось. Сказал: "Привет, дорогая". Голос его был точно таким же. Походка. Запах. Родинка над верхней губой. Шрам на левой руке от аварии десятилетней давности. Всё… всё соответствует.

Я сглотнул, ощущая, как пересохло в горле.

– Вам не приходило в голову, что кто-то играет с вами? Двойник, родственник, о котором вы не знали?

– Конечно, приходило, – в её голосе проступили нотки раздражения, первые признаки эмоций, которые я услышал. – Я не сумасшедшая, мистер журналист. Я думала, что это розыгрыш. Думала, что схожу с ума. Я проверила все документы. Медицинские записи. Вызвала нашего семейного врача, который знал Ричарда двадцать лет. Отпечатки пальцев. ДНК. Всё… совпадает. До мельчайших деталей. Это он.

– Но? – я подался вперед, чувствуя, как мой профессиональный инстинкт пробуждается после долгой спячки.

Она сглотнула, и в тусклом свете настольной лампы я увидел, как по её шее скользнула капля пота, хотя в комнате было холодно.

– Но это не он, – её голос упал до шепота. – То, что вернулось… оно носит его кожу, его голос, его воспоминания. Но внутри… внутри что-то другое. Что-то чуждое. Что-то… голодное.

Последнее слово она произнесла с таким ужасом, что мне показалось, будто температура в комнате упала на несколько градусов.

– Чем докажете? – спросил я, пытаясь сохранить рациональность, хотя что-то глубоко внутри уже верило ей.

Она потянулась к сумке цвета застарелой крови и достала сложенный вчетверо лист бумаги. Положила на стол между нами, как барьер между двумя мирами. Я развернул его. Бумага казалась неестественно холодной.

– Это свидетельство о смерти, – сказал я, скользя взглядом по официальным печатям.

– Именно.

Я пролистал взглядом текст. Всё было предельно официально: дата, место смерти, подпись врача, результаты вскрытия. Человек по имени Ричард Харитонов скончался от острой сердечной недостаточности ровно год назад. Тело было кремировано. Прах развеян над озером, как он и хотел.

Я поднял глаза, встречаясь с её неподвижным взглядом.

– Где он сейчас?

– Дома, – её голос дрогнул. – Спит в нашей постели. Ест нашу пищу. Смотрит нашими глазами на наши фотографии. Улыбается нашими воспоминаниями.

– А вы?

– Я съехала. Сказала, что мне нужно проветрить голову. Не могу там находиться. Не могу спать, зная, что оно дышит рядом, притворяясь человеком.

Я вернул свидетельство, чувствуя необъяснимое отвращение к бумаге, словно она была заражена чем-то невидимым.

– Что вы от меня хотите?

– Я хочу знать, кто это. Что это. Я хочу, чтобы вы раскопали правду. Вы – журналист. Вы умеете искать истину среди лжи.

Я горько усмехнулся.

– Если это правда, что вы говорите, то мы имеем дело не с обычной ложью, миссис Харитонова.

Я задумался, глядя на танец теней на стене.

– Если это розыгрыш, то он довольно жестокий. Если мошенничество – значит, кому-то очень нужны ваши деньги. Но если ни то, ни другое…

Я не стал заканчивать фразу. Некоторые мысли лучше не облекать в слова, особенно в ночи, подобные этой, когда грань между возможным и невозможным кажется опасно тонкой.

Она кивнула, понимая недосказанное.

– Я заплачу вам. Сколько скажете. Больше, чем вы можете попросить.

Я покачал головой.

– Не в деньгах дело.

Хотя, конечно, в деньгах. Всегда в деньгах. Редакция не платила мне уже три месяца, и аренда этой дыры висела на волоске. Но что-то в её взгляде, в этой истории, в самом воздухе, сгустившемся вокруг нас, подсказывало мне, что дело не только в этом. Что я стою на пороге чего-то большего, чем очередной журналистский материал. Чего-то, что может сломать не только карьеру, но и рассудок.

Я взял сигарету, прикурил, наблюдая, как дым извивается в полутьме, складываясь в узоры, похожие на древние, забытые символы.