Алексей Заревин – Дорога на Голгофу, серия «Фемидизм Кандинского» (страница 22)
– Спасибо колдырям. Хоть как-то статистику спасают.
В этот момент телефон подполковника зашелся в беззвучной истерике. Козлитин приложил трубку к уху, молча выслушал звонившего, дал отбой и сразу спросил:
– Конуров, что с материалом по Жулиной?
Андрей Вячеславович на секунду смутился, но почти сразу нашелся:
– По Жулиной… По Жулиной… А! Сегодня сдам отказной, Аркадий Николаевич, обещаю! Закрутился что-то.
– Почему отказной?
– Там нет криминала. То есть сначала думали, что удушение, но Коновалова еще на месте сказала, что сердечная недостаточность. Вскрывал, правда, другой эксперт. У меня еще была надежда на субдуральную гематому в затылочной области, но она тоже не подтвердилась. Так что получается отказной.
– Там сто пятая, – строго известил Козлитин следователя. – Пришла гистология из лаборатории. Жулину отравили. Отправь водителя в морг, пусть привезет заключение экспертизы, сам свяжись с операми и с начальником убойного. Пиши возбуд. Как напишешь, сразу мне. Я сам скину в управление. К концу дня от тебя подробный отчет по всем мероприятиям, которые провели. Поднимайте жопы и двигайтесь, не хватало еще нам под полугодие глухаря повесить.
Вернувшись в свой кабинет, Конуров вынул из сейфа дело Жулиной, пробежал глазами протокол осмотра места происшествия. Черт, многовато косяков. Он ведь был уверен, что криминала нет, потому и с протоколом особо не возился, набросал на скорую руку. Коновалова, зараза такая, напортила преждевременным диагнозом: сердечный приступ. Вот тебе и приступ. Ладно, все перепишем, все исправим.
Конуров вызвонил оперов, распорядился начинать оперативно-розыскные мероприятия.
Через два дня опера приволокли следователю подозреваемого. Хлорина «раскачали» на чистосердечное признание, Конуров устно отчитался шефу о раскрытии резонансного убийства.
Козлитин выслушал доклад следователя и, когда тот закончил, спросил:
– Значит, студент-любовник отравил?
– Так точно.
– Где взял нейролептики, куда подмешал?
– Выясню, Аркадий Николаевич.
Некоторое время Козлитин молча крутил в руках ручку, смотрел в стол. Потом поднял глаза и очень серьезно сказал:
– Смотри, Конуров. Раскроешь дело – сверли дыру в погонах под большую звезду. Но если облажаешься, я тебе сам раскаленную кочергу в анус вставлю. Понял меня?
– Так точно, Аркадий Николаевич.
– Иди.
Козлитин слов на ветер не бросал, Андрей Вячеславович знал это лучше многих. Вернувшись в кабинет, он посмотрел в зеркало, представил на плечах новые погоны с двумя полосами и одной большой звездой.
Красиво.
И надежно. С древности известно, что признание – царица доказательств. Признание Хлорина у него есть, остальное дело техники. Рассчитывал получить майора через два-три года, а получит через два-три месяца.
– А жизнь, кажется, налаживается, – пропел Конуров и радостно рассмеялся.
Прошло еще три дня.
В дело вломился новый адвокат, и принялся крушить все, что Конуров наработал кровью и потом. Начал с того, что велел Хлорину отказаться от показаний, потом опозорил в суде, а теперь требует эксгумации трупа.
Скотина такая.
Тварь.
Сучара.
Так, надо собраться. Нельзя позволить этой сволочи сломать карьеру и жизнь. Если что, Козлитин не простит. Ничего себе развилочка: внеочередное звание или катапультация из органов.
Конуров вспомнил разноцветные глаза адвоката и почувствовал, что его снова накрывает паника.
Он запер дверь, вынул из шкафа квадратную бутылку, налил полстакана, залпом выпил. Нутро обожгло огнем, по жилам побежали горячие потоки. Тревога отступила, голова прояснилась, стала легкой, душа окрепла, вернулись утраченное самообладание и спортивная злость.
Первым его порывом было желание отказать в ходатайстве об эксгумации трупа, но вспомнилось утреннее заседание в суде, послышался визг Беловой, из глубин подсознания всплыло слово «частник», а с ним – страшное «распогонят». Нет уж, хватит, натерпелись. И вообще, плевать на адвоката. Что он может? Ничего. Хочет эксгумировать труп? На здоровье. Пусть эксгумирует, исследует – это все не имеет значения. У следствия есть подозреваемый, вот с ним и будем работать. Надо брать инициативу в свои руки. Надо бить на опережение.
Что у нас в активе?
Во-первых, Хлорин имел с убитой любовную связь, а значит, почти наверняка имел мотив. Где любовь, там измены, ревность, смертельные обиды, сильные чувства и фатальные поступки. Это очень хорошо.
Во-вторых, был на месте преступления, значит, имел возможность. Тут ему не отвертеться.
В-третьих, способ совершения преступления. С этим сложнее: прямых улик нет, но подсыпать пьяной бабе отраву в стакан вообще не проблема. Хорошо бы выяснить, что подозреваемый имел доступ к нейролептикам, но можно обойтись без этого. Если адвокат не предъявит суду другого подозреваемого, для вынесения вердикта хватит и косвенных доказательств.
Что в пассиве? Отказ Хлорина от показаний.
Да плевать с высокой колокольни на его показания. С таким активом уже можно идти в суд, срок обеспечен.
Конуров совершенно успокоился. Он плеснул в стакан еще немного виски и выпил уже не от страха, а с удовольствием. Майорские звезды, можно считать, у него на плечах.
План действий выкристаллизовался. Андрей Вячеславович распечатал постановление о проведении обыска и сбросил майору Голубю в мессенджер домашний адрес Матвея с указанием быть завтра в одиннадцать ноль-ноль.
Утром следующего дня Конуров припарковал свой «хендай» у третьего подъезда дома номер сорок шесть по улице Воронежской.
Следователь вышел из машины. Щурясь на яркое солнце, огляделся. В обе стороны по ходу движения тянулись длинные много- этажные муравейники. На другой стороне улицы выстроились в ряд железные гаражи. За ними беспокойно шумела листвой березовая роща, дальше чадил выхлопами МКАД.
Конуров потянул носом. Прекрасный мог быть день, если бы в жарком воздухе не ощущалась какая-то химическая дрянь.
– Что за вонь, – произнес он вслух.
Ответ неожиданно прилетел из-за спины:
– Это с Капотни ветром надуло, там нефтеперерабатывающий завод.
Конуров обернулся, увидел Мишаню с Моногаровым.
Лейтенант был свеж и улыбчив, форма на нем сидела, будто ее шил на заказ французский кутюрье. Майор Голубь выглядел скверно. Мутные глаза его были подернуты дымкой усталости, лицо отливало перламутром бледной поганки. Вообще, весь он был каким-то мятым, мягким, безвольным, словно из него выдернули позвоночник. Джинсы висели мешком, куртка сидела криво. Короче, вид Мишаня имел нелепый и жалкий.
– Где вы шляетесь, я уже полчаса жду, – раздраженно сказал Конуров при виде сотрудников.
– Тут мест не было, мы с той стороны дома припарковались, – не замечая раздражения следователя, пояснил Моногаров.
Конуров присмотрелся к майору и присвистнул:
– Голубь, ты охлажденное мясо всю ночь грузил?
Моногаров при этих словах прыснул в кулак. Голубь мрачно поглядел на следователя и спросил:
– Что ищем?
– Ты что, первый раз на обыске? – ощерился Конуров. – Все ищем! Колумбийский кокс, экстремистскую литературу, тачки в розыске, гранаты, расчлененные трупы и золото с брильянтами!
Андрей Вячеславович полагал, что своей отповедью поставит опера на место, но Мишаня неожиданно набычился и упрямо произнес:
– Я предпочитаю конкретные задачи.
Видя, что обстановка накаляется, в разговор вмешался Моногаров.
– Товарищ капитан, – сказал он примирительно, – может быть, и правда намекнете, что искать. Так у нас лучше получится.
– Ладно, – снизошел Конуров, почувствовавший, что и впрямь перегнул палку. – Концепция изменилась: Хлорин отказался от показаний. Надо говнюка прижать, чтобы не дергался. Ищем все, что может подкрепить версию отравления любовницы или будет свидетельствовать о ссоре на почве ревности, рабочем конфликте и прочее в таком роде. Еще вопросы есть?
– Никак нет, товарищ капитан! – отрапортовал Моногаров.
– Вперед, – скомандовал Конуров.
Они поднялись на пятый этаж и уперлись в железную дверь, запиравшую жилой блок на четыре квартиры. Конуров с Моногаровым скрылись в слепой зоне, Мишаня встал прямо напротив глазка и вдавил звонок. Через минуту с той стороны послышался звук открывшейся двери, уверенные шаги подошли ближе. Глазок на мгновенье потемнел, и женский голос по-хозяйски напористо спросил:
– Кто там?