Алексей Заборовский – Письма к ней "Исповедь циника" (страница 1)
Алексей Заборовский
Письма к ней "Исповедь циника"
Глава 1. Ночь
Ноябрь наваливается на город мокрым снегом и гнилым ветром с Енисея. За окном – ни огня, ни звезды, только фонарь во дворе раскачивается, как пьяный, и бросает желтые пятна на мокрый асфальт. В комнате темно. Я специально не зажигаю свет – так легче не видеть.
Музыка в наушниках на максимальной громкости. Тягучий, больной вокал въедается прямо в позвонки. Я лежу на диване уже, кажется, вечность. Тело не двигается, только пальцы иногда подергиваются в такт – нервный тик, привычка. В комнате стоит запах застоявшегося табака из коридора и моего собственного пота. Вторые сутки не выхожу из дома. Зачем?
Смотрю в потолок и пытаюсь понять, когда именно перестал чувствовать. Не помню.
В голове – каша из лиц, имен, тел. Они мелькают как в замедленной съемке, когда прокручиваешь ленту Инстаграма и через пять минут не можешь вспомнить ни одного поста. То же самое. Месяц назад – блондинка с родинкой над губой, кажется, Настя или нет, Катя. Неделей раньше – рыжая, высокая, пила только красное сухое, говорила, что любит джаз. Я даже не помню, любит ли она джаз на самом деле, или просто сказала, чтобы казаться интереснее. Или чтобы мне казалось, что я интересен ей.
А я? Я просто был. Присутствовал. Выполнял функцию.
Вчера… или позавчера? Утро. Самое страшное утро в моей жизни, хотя ничего страшного не случилось. Я открыл глаза и понял, что не могу вспомнить, как ее зовут. Она спала рядом, разметав по подушке длинные темные волосы, пахла духами и сексом, и была чертовски красива той утренней уязвимой красотой, от которой у нормальных мужчин должно екать сердце. А у меня – пустота.
Я сел на край кровати, уперся лбом в ладони и попытался выудить из памяти хоть что-то. Ноль. Как будто кто-то стер жесткий диск, оставив только смутные тени: вот мы целуемся в лифте, вот я снимаю с нее платье, вот она смеется над моей шуткой – хорошая шутка, я помню, что она была хорошая. А имени нет. И лица нет – только образ, фотография без фокуса.
И тогда я понял, что пахну не ею. Поднес руку к лицу, вдохнул. Запах пота, перегара, дешевого геля для душа из гостиницы – и еще два разных женских запаха. Один – сладкий, ванильный, приторный, от которого немного подташнивает. Второй – свежий, с нотками цитруса и чего-то лесного. Два разных человека. Две разные ночи. Две женщины, которых я, кажется, трогал, целовал, в которых входил – и не могу вспомнить ни имен, ни глаз, ни голосов.
Закрыл глаза и увидел себя со стороны. Лежу на кровати, грязный, опустошенный, между двумя спящими телами. И вдруг меня накрыло такое острое, режущее чувство брезгливости – нет, не к ним, к себе. Я вскочил, натянул джинсы прямо на голое тело, схватил куртку и вышел в коридор. Включил свет, посмотрел в зеркало. Оттуда на меня смотрел чужой человек с опухшими глазами, трехдневной щетиной и затравленным выражением лица.
– Ты кто? – спросил я шепотом.
Зеркало промолчало. Я ушел, не попрощавшись. Просто вышел, сел в машину и уехал. Пусть просыпаются, пусть думают что хотят. Мне было все равно. Мне вообще ничего не было.
***
Сейчас я лежу здесь, в темноте, и музыкант орет про то, что нет ничего святого. Смеюсь. Святого нет – это точно. Я перебираю в памяти всех, кто был за последний год. Список получается длинным, но странным – он не греет, не тешит самолюбие, не вызывает гордости. Он вызывает только одно: вопрос.
Когда она превратилась из человека в функцию? Из тайны, которую хочется разгадывать, в задачу, которую нужно закрыть? Из музыки – в шум?
Раньше, в детстве, я мечтал о любви. О той самой, большой и чистой, ради которой горы сворачивают и моря переплывают. Представлял, как буду смотреть на нее, и понимать: вот она, ради этой минуты стоило жить. Как буду держать за руку и чувствовать, что все правильно. Как буду бояться потерять, дорожить, трепетать. Глупо, наивно, по-детски. А теперь? Теперь я профессионал. Я умею сказать нужные слова, сделать правильный взгляд, вовремя коснуться, вовремя отстраниться. Я изучил женщин как учебник – и научился получать от них то, что хочу, не отдавая ничего взамен. Стал идеальным потребителем: я беру тепло, ласку, тела, эмоции – и ухожу, оставляя после себя пустоту. В них. И в себе.
Я вспомнил вчерашнюю – или позавчерашнюю? – брюнетку. Она смотрела на меня после секса такими глазами… знаете, бывает взгляд, в котором уже есть "мы". В котором уже закладываются планы на завтрак, на прогулку, на жизнь. А я отвернулся и сделал вид, что засыпаю. Потому что не мог вынести этого взгляда. Потому что знал: утром исчезну. И ей будет больно. А мне – нет.
Я убил в себе что-то главное. Вырезал, выжег, залил алкоголем и заглушил чужими голосами. Искал утешение в сексе, в новых лицах, в острых ощущениях. Я думал, что однажды встречу ту, которая станет лекарством. Но лекарство не приходит к тому, кто не хочет лечиться. Лекарство приходит только к тем, кто признает, что болен.
Слово повисло в воздухе, тяжелое, липкое, чужое. Я болен. Я потребитель. Я коллекционер тел. Я человек, который разучился любить.
В наушниках заиграла новая песня – кажется, 7Б, "Молодые ветра". Я люблю их за эту щемящую тоску, за веру, которая уже умерла, но все еще теплится где-то под ребрами. Я закрываю глаза и вижу снег. Он падает медленно, очень медленно, как это бывает только в состоянии полного отчаяния, когда время останавливается, чтобы ты мог рассмотреть каждую снежинку. Снежинки красивые. Узоры у них разные. Я могу разглядеть каждый. Я вообще сейчас многое могу разглядеть – потому что не бегу, не прячусь, не заполняю пустоту новыми лицами.
Я просто лежу. И думаю. Об Оксане, которая погибла в 2014. О той, школьной любви, мимо которой я прошел. О Диане, с которой мы сходились и расходились, как два долбанных бумеранга, которые никак не могут попасть в цель. Об Оле, имя которой я ненавижу без причины. О той, что писала мне письма в поезде и называла "солнышком" – я потерял ее, потому что испугался. О Тане – которая сказала "перегорела" и ушла к Эду.
Я достаю телефон. Смотрю на список контактов. Столько имен. Столько женщин. И ни одной, кому мог бы написать просто так, без подтекста. Ни одной, кто ждал бы моего звонка, и не боялась бы, что звоню я только затем, чтобы приехать ночью.
Перевожу взгляд на стопку бумаги на столе. Обычная офисная бумага, белая, чуть пыльная. Ручка рядом – синяя, дешевая, из супермаркета.
И тут меня осеняет. Я не знаю, сколько мне осталось. Никто не знает. Настя Лыткина когда-то сказала, что я помру в сорок, потому что все держу в себе. Смешно. Но в каждой шутке есть доля шутки. А вдруг завтра – все? Вдруг этот ноябрь, этот ветер, эта музыка – последние?
Я сяду и напишу письма. Всем, кто хоть что-то значил. Не для того, чтобы просить прощения или возвращать. Не для того, чтобы оправдаться или обвинить. А просто чтобы вспомнить. Чтобы сложить этот гребаный пазл, который называется "моя жизнь", и увидеть, наконец картинку целиком. Чтобы понять, кто я. Был. Мог стать.
Встаю с дивана. Ноги подкашиваются, в голове шумит. Подхожу к столу, сажусь, включаю тусклую настольную лампу. Свет выхватывает из темноты белый лист, мои руки, ручку.
За окном ветер бросает в стекло пригоршни мокрого снега. В наушниках тихо играет что-то грустное. Я беру ручку и вывожу первое слово:
И останавливаюсь.
С чего начать? С конца? С начала? С той минуты, когда я впервые увидел ее? Или с той, когда все пошло не так? Ручка замирает над бумагой. Я закрываю глаза и снова вижу снег. Медленный, бесконечный снег. И в этом снеге – лица. Много лиц. И среди них – мое собственное, каким оно было когда-то. Мальчишка, который верил в любовь.
– Прости, – шепчу я в темноту. – Прости меня, парень. Я все испортил.
И начинаю писать. За окном плачет ноябрь. В комнате пахнет одиночеством. А на белом листе рождается первое письмо – к женщине, которая могла бы стать моим спасением. К женщине, которую я потерял, даже не успев найти.
Глава 2. Письмо первое. Та, что могла все изменить
Я никогда особо не любил это имя. Честно. У меня даже есть список – дурацкий, детский, но есть – и в нем имена, которые режут слух. Оля на первом месте, тут без вариантов, но Таня тоже уверенно входит в пятерку. Вот хрен знает почему. Звучит вроде нормально, мягко. А не люблю.
И надо же было так случиться, что именно Таня стала той, о ком я пишу первым письмом.
Я сижу за столом, за окном все тот же ноябрьский ад, рука затекла, а я все смотрю на первую строчку и не знаю, как рассказать эту историю так, чтобы не соврать. Себе в первую очередь. Потому что врать другим я уже научился виртуозно. А себе – сложнее. Попробую с конца.
Конец этой истории наступил в тот вечер, когда я впервые за долгое время почувствовал себя живым. И в ту же ночь сдох снова.
Но обо всем по порядку.
С Таней я познакомился даже не вспомню в каком году. Она тогда встречалась с Марковым Романом. Красивая пара: он высокий, уверенный, она – с этими своими шикарными волосами и глазами, в которых всегда был какой-то внутренний свет. Я смотрел на них и думал: вот оно, правильное. Гармоничное. Особенно запомнилось, как она его защищала. Рома бывал не прав – бывал, и часто, – но если кто-то пробовал ему что-то сказать, Таня вставала стеной. Не потому что слепая, а потому что своя. Это вызывало уважение. И еще что-то, чего я тогда не мог назвать.