Алексей Заборовский – Эхо заброшенных мест "Рассказы" (страница 6)
Они вернулись в избу. Темнело быстро, почти стремительно. Дядя Коля зажег керосиновую лампу, и мягкий, колеблющийся свет озарил бревенчатые стены, превратив их в живые, дышащие поверхности. Тени плясали в углах.
Антон достал ноутбук, подключил его к портативному роутеру. Иконки сетей не было. Ни одной. Только надпись: «Нет доступных подключений». Он посмотрел на спутниковый телефон — здоровенный, неуклюжий аппарат на отдельном столике. Связь была. Но она была не для блога, не для соцсетей. Она была для «жив-здоров» и «нужна эвакуация».
Он закрыл ноутбук. Первый раз за много лет он оказался в полной информационной изоляции. Не было новостей, нет соцсетей, нет почты. Была только эта изба, этот старик, печка и завывающий за стенами ветер.
— Тебе, гляжу, непривычно без телевизора-то, — заметил Дядя Коля, снова усевшись у стола и доставая какую-то потертую книгу. — Ничего. Первую неделю душа чешется, а потом отпускает. Тут главное — свои мысли научиться слушать. Они, порою, поинтереснее любых сериалов бывают.
Антон сел на лавку у печи, прислушиваясь к потрескиванию поленьев. Свои мысли… Он боялся своих мыслей. Они были как темный лес за окном — неизвестные, полные скрытых угроз.
— Дядя Коля, а вы как сюда попали? — осторожно спросил он.
Старик отложил книгу, взглянул на него, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое.
— Длинная история, сынок. Я тут, можно сказать, с прошлой жизни остался. По молодости горячки нахватался, в местах не столь отдаленных побывал. А выйдя, понял, что назад дороги нет. Город меня не ждал. А тут, на севере, душа оттаяла. Сначала вахтовиком, потом сторожем… Да так и остался. Сорок лет уже тут. — Он помолчал. — Людям я, может, и не нужен. А тайге — да. Она ничего не просит, только чтобы не мусорили да огня по пьяни не разводили. А я ей нужен, чтобы печку топить да за порядком смотреть. Честный договор.
«Честный договор». Антон смотрел на этого человека, на его грубые, исковерканные работой руки, на спокойное лицо. У него не было квартиры с евроремонтом. Не было машины бизнес-класса. Не было карьеры. Но в нем была какая-то ужасающая, монолитная цельность. Он был на своем месте. Знал, зачем живет.
Ветер усилился, завывая в трубе и швыряя горсти снега в стекло маленького окна. Антон подошел к нему, прижал лоб к холодному стеклу. Снаружи была кромешная тьма. Ни одного огонька. Только бескрайняя, черная пустота. Он никогда в жизни не видел такой темноты. Она была живой, , словно материальной.
В этой темноте, глядя на свое отражение в стекле — бледное лицо с широко открытыми глазами, — он вдруг осознал всю глубину своего одиночества. Оно было не социальным, не душевным. Оно было философским. Он был песчинкой, заброшенной в бесконечную, равнодушную вселенную холода и тишины. Тут не перед кем было носить маску. Не для кого было играть роль успешного менеджера. Здесь он был просто человеком. Голым, беззащитным, одиноким существом у огня на краю ночного мира.
И от этого осознания его вдруг пронзила странная, почти мистическая ясность. Всю свою жизнь он боялся оказаться никем. А здесь, в этой точке абсолютного нигде, он впервые почувствовал, что быть «никем» — это, возможно, и значит быть собой. Без титулов, без статусов, без масок.
— Холодно от окна отходит, печку выстудишь, — раздался сзади спокойный голос Дяди Коли. — Ложись-ка спать. Завтра рано вставать. Будем «Шишигу» лечить. А то зря, что ли, тебя сюда заслали, инженер.
Антон оторвался от окна. Его отражение в стекле дрогнуло и расплылось.
— Хорошо, — тихо сказал он. — Ложимся.
Антон лег на жесткие полати, укрылся тяжелым, пахнущим дымом и сеном одеялом. Дядя Коля задул лампу. В избе остались только красные отсветы от открытой печной дверцы и густой, теплый мрак. Антон лежал, глядя в потолок, где плясали огненные блики, и слушал. Слушал равномерное, мощное дыхание старого человека с другой стороны печи. Слушал вой ветра — одинокий, бесконечный, древний голос тайги. Слушал тиканье своих собственных часов на запястье — последний, крошечный ритм прежней, упорядоченной жизни, который скоро сольется с тишиной и забудется.
Он закрыл глаза. Внутри не было ни мыслей, ни страхов. Была только эта новая, огромная реальность, которая медленно обволакивала его, как морозный воздух. Он был здесь. Точно здесь. И другого места у него не было.
Перед самым сном вспомнил слова стюарда: «Грусть замерзает внутри и потом не оттаивает». И подумал, что, может быть, это и не так уж плохо. Может быть, в этом морозе она, наконец, замрет и перестанет ныть — превратится в молчаливый, твердый кристалл где-то на дне души. А сверху уже можно будет нарастить что-то новое. Что-то настоящее.
С этим ощущением ледяной, но чистой ясности он и провалился в глубокий, черный, без сновидений сон человека, дошедшего до края.
Глава 5. Железный пациент и хриплый монах
Рассвет в тайге не наступал — он прокрадывался. Сначала чернота за окном чуть посерела, стала менее плотной. Потом в щели просочился тусклый, водянистый свет. Антон проснулся от непривычной тишины — ветер стих, и в избе стояла полная, тишь, нарушаемая только храпом дяди Коли и потрескиванием остывающей печи.
Антон лежал, не двигаясь, пытаясь сообразить, где он. Пахло дымом, кожей и чем-то кисловатым — квашеной капустой, как он позже узнает. Потолок из темных, шершавых балок был вплотную над головой. Реальность навалилась на него всей своей тяжелой, неопровержимой массой. Он не в своей квартире. Он в глухой тайге. Навсегда? Нет, не навсегда. На вахту. На полтора месяца.
«Вахта». Слово звучало странно, как приговор с отсрочкой.
Дядя Коля зашевелился, кряхтя, спустил ноги с лежанки.
— Опа, уже светает. Вставай, сынок, день недолог. Самовар поставим, позавтракаем, и за работу.
Работа. Это слово тоже обрело новый смысл. Не составление отчетов, не планёрки. А «за работу». Как в старых книгах.
Завтрак был таким же простым и сытным, как ужин: каша из дробленой крупы на воде, но с большим куском масла, и снова чай. Дядя Колин чай был густым, горьковатым, от него во рту оставался терпкий, древесный привкус. Антон выпил две кружки, чувствуя, как напиток разливается теплом по промерзшим за ночь сосудам.
— Ну что, инженер, покажу тебе нашего железного коня? — Дядя Коля подмигнул, и в его морщинистом лице на миг мелькнула озорная искорка. — Готовься, зверь норовистый.
Сарай оказался холодным, темным помещением, пахнущим ржавчиной, мазутом и прелью. И в самом его центре, под грубым большим брезентовым чехлом, скрывалось нечто, напоминающее допотопное чудовище.
Дядя Коля сдернул чехол с хрипом, подняв облако пыли. Перед Антоном предстал ГАЗ-66. «Шишига». Она была больше и угловатее, чем он представлял. Высокая, на огромных, почти по шею, колесах с грубым протектором. Кабина — простая стальная коробка. Кузов с деревянными бортами. Краска, когда-то защитного цвета, облезла, обнажив рыжие подтеки ржавчины. Машина выглядела не просто старой — она выглядела выношенной, выстраданной, как старый солдат после долгой войны.
— Красавица, правда? — с неподдельной нежностью в голосе произнес дядя Коля, похлопывая по холодной кабине. — Семьдесят третьего года рождения. Служила в геологии, потом к нам списана была. Километров, как звезд на небе. Но душа у нее добрая. Только вот… — он вздохнул, — душа-то есть, а вот здоровье пошатнулось. Сцепление, понимаешь, гудит, как раненый лось. Я разобрал, диск вижу — убитый в хлам. Новый заказал, его вертолетом в прошлый раз должны были доставить. Нашел я его вон, в том ящике. — Он кивнул на деревянный ящик в углу. — А вот собрать… Рука, старая, не слушается как надо. Дрожит. А там точность нужна. Плюс маховик подшлифовать надо, выработка. Вот и ждал тебя, как мессию.
Антон смотрел на груду железок, разложенных на чистой тряпке рядом с машиной, на большой, похожий на черный блин диск сцепления, на набор гаечных ключей, отвёрток, странных приспособлений. Паника, холодная и тошная, подкатила к горлу. Он разбирал отчеты, строил графики, но последний раз держал в руках гаечный ключ, наверное, в школьные годы, собирая табуретку на уроках труда.
— Я… я не механик, дядя Коля, — честно признался он. — Я в этом ничего не понимаю.
— А кто ж понимает-то с рождения? — флегматично ответил старик. — Все когда-то учились. У тебя голова на плечах есть? Глаза? Руки целы? Вот и славно. Я буду говорить, ты — делать. Главное — не торопись и не бойся. Железо оно, брат, чувствует, когда его боятся. Наглеет сразу.
И начался урок.
День слился в одно долгое, напряженное действие. Дядя Коля, сидя на перевернутом ведре, курил самокрутку и отдавал команды тихим, спокойным голосом, как хирург ассистенту, а между строк звучала мудрость местной жизни.
— Так. Бери вон тот ключ на семнадцать. Откручивай эту гайку. Да не тяни, она прикипела, постучи молотком по ключу. Аккуратней. Видишь шлицы? Их совместить надо.
Антон ползал под машиной, над машиной, внутри кабины. Руки быстро покрылись солидолом, ржавчиной и мелкими ссадинами. Он уронил шайбу в лужу мазута, перепутал болты, с трудом откручивал прикипевшие соединения. Каждый раз, когда что-то шло не так, он ждал окрика, раздражения. Но дядя Коля только хмыкал, сплевывал и говорил: «Бывает. Ищи, она где-то тут. Ничего от машины не отваливается, просто прячется».