Алексей Заборовский – Эхо заброшенных мест "Рассказы" (страница 5)

Дорога до вертодрома заняла сорок минут по ухабистой грунтовке. Антон молча смотрел в окно. Деревянные дома, покосившиеся заборы, люди в тяжелых, нелепых с городской точки зрения одеждах. Собаки, не лающие, а только провожающие машину тяжелыми взглядами. И везде — снег. Не пушистый, а плотный, слежавшийся, грязноватый по краям дорог, но все еще царствующий.

Вертодром был прост: заснеженное поле, пара ангаров из профлиста и желтый вертолет Ми-8 с работающими двигателями, лопасти которого медленно вращались, взбивая снежную пыль. Воздух дрожал от гула.

Водитель указал на двух человек у вертолета.

— Вон твои попутчики. Спроси, куда садиться.

Антон подошел. Один, коренастый, в ушанке и спецовке, кивнул ему.

— На «Зимовье»? Забрасываем тебя и груз. Садись в кабину, с пилотами. Мы с Федором в грузовой.

В салоне вертолета пахло бензином, машинным маслом и холодным металлом. Антон пристегнулся на узком откидном сиденье за спинами летчиков. Пилот, мужчина лет пятидесяти с усталым лицом, обернулся.

— Герой наш? На вахту? Держись, браток, сейчас потрясет. До базы дяди Коли час двадцать. Там тебя он встретит. Если, конечно, не ушел в запой. Шучу. Колька — золото.

Вертолет вздрогнул, завыл на высокой ноте и оторвался от земли. Вибрация была такой, что у Антона задребезжали зубы. Он впился пальцами в сиденье, глядя в круглое окно. Земля ушла вниз, превратившись в бело-серое лоскутное одеяло, прошитое черными нитями рек и просек. Лес внизу казался щеткой из зеленых и бурых иголок. Бескрайняя, безжалостная красота, в которой не было места человеку. Только сейчас, вися в гуле над этой бездной, Антон понял весь масштаб своего безумия. Отсюда не сбежишь. Отсюда не позвонишь. Отсюда можно только упасть.

Он закрыл глаза. Внутри было ледяное, ясное понимание: точка невозврата пройдена. Мосты сожжены. Клетка осталась там, далеко, в теплом, безопасном мире. А он был здесь. В гуле вертолета, в запахе железа, в сердце бескрайней тайги.

Он открыл глаза и снова посмотрел вниз. И вдруг, сквозь гул, сквозь вибрацию, сквозь леденящий ужас, к нему пробилось другое чувство. Крошечное, как первый росток сквозь асфальт. Чувство, которое он не мог назвать. Но оно было чистым. Настоящим. Как удар холодного воздуха в лицо на выходе из самолета.

Вертолет кренился, начиная снижение. Впереди, на опушке у подножия темного, поросшего елями хребта, появилось несколько строений. Домики, будка, сложенные в штабеля бревна. Крошечный островок человеческого присутствия в океане дикой природы.

«База дяди Коли», — прошептал про себя Антон, и его губы сами сложились в гримасу, похожую на улыбку. Страшную и решительную.

Вертолет пошел на посадку, взбивая снежную бурю. Антон увидел, как из самого большого домика вышел человек, закутанный в тулуп, и помахал рукой.

Приземление было мягким. Пилот обернулся, крикнул сквозь гул:

— Ну, браток, прибыл! Удачи тебе! Не замерзни!

Антон отстегнулся. Его ноги, ватные от долгого сидения, подкосились, когда он спрыгнул на плотный, хрустящий снег. Холод ударил через тонкие ботинки. Он поднял голову.

Человек в тулупе подошел к нему, протягивая руку в огромной варежке. Лицо его было изрезано морщинами, как старый пень, но глаза смотрели ясно и внимательно.

— Антон, значит? Дима звонил, говорил. Добро пожаловать на перевалочный пункт «Веселый». Я — Коля. Дядя Коля для всех.

Его рукопожатие было твердым, теплым и очень сильным. Антон, все еще оглушенный грохотом, кивнул.

— Антон. Здравствуйте.

— Брось «вы», — Дядя Коля махнул рукой. — Тут все на «ты». И здравствуй, раз приехал. Пойдем в избу, чайку налью, отогреешься. А то с лица — как снег.

Он повернулся и пошел к дому, не оглядываясь, уверенный, что Антон пойдет за ним. Антон взял свой рюкзак, бросил последний взгляд на вертолет, который, разгрузив несколько ящиков, уже набирал обороты, готовясь к взлету. Лопасти завертелись быстрее, поднимая вихрь снега. Через минуту желтая машина оторвалась от земли, взмыла в небо и, сделав круг, растворилась в бледной дымке.

Гул стих. Наступила тишина. Не городская, не квартирная. А абсолютная, давящая тишина тайги, нарушаемая лишь далеким криком птицы и скрипом снега под его собственными ногами.

Он остался один. Вернее, с незнакомым стариком на краю света.

Впервые в жизни Антон Белянский ощутил настоящую, физическую границу между «до» и «после». Она прошла не в кабинете кадровика, не у грязной лужи, не в самолете. Она прошла здесь, на этом заснеженном пятачке, когда гул вертолета — последняя нить к старому миру — смолк, и его поглотило молчание вечной зимы.

Он вздохнул, и его дыхание вырвалось густым белым облаком. Потом поднял голову, посмотрел на низкое, свинцовое небо, на темную стену леса, и пошел следом за дядей Колей в теплый, тускло светящийся в сумерках квадрат окна.

Дверь в избу была низкой. Пришлось наклониться. Пройдя порог, Антон остановился, ослепленный сумраком и запахом.

После стерильной чистоты его квартиры воздух здесь был насыщенный, почти осязаемый. Пахло древесной золой из огромной, черной от копоти печи-голландки, топленым молоком, сушеными травами, висящими пучками у потолка, старым деревом и кожей. Пахло жизнью, настоянной на долгом времени, не выветренной, а впитавшейся в стены.

Изба была неказистой, но просторной. Бревенчатые стены, темные от времени и дыма, пол из толстых, неровных плах, просевший посередине. У печи — чугунная лежанка, застеленная оленьей шкурой. Стол, грубо сколоченный из толстых досок, лавки вдоль стен. На полках — немудреные припасы в банках, инструменты, кастрюли, самовар. На стене висели календарь трехлетней давности, фотография какого-то военного корабля и ружье — старое, но ухоженное. Было на удивление чисто, по-мужски аккуратно.

— Скидывай обувку, давай портянки сухие, — сказал Дядя Коля, уже подходя к печи с огромным, закопченным чайником. — У нас тут первое правило: ноги в тепле держать. Промочишь — все, конец.

Антон послушно снял модные, но уже промерзшие ботинки. Его носки были влажными. Он поспешно вытащил из рюкзака запасные, толстые шерстяные, и с наслаждением натянул их на окоченевшие пальцы ног. Дядя Коля наблюдал за ним с легкой усмешкой.

— Городской, сразу видать. Ботинки, как у космонавта, а ноги мокрые. Ничего, научишься.

Он поставил на стол две жестяные кружки, налил темного, как деготь, чая из заварного чайника. Потом достал из печи чугунок, откуда повалил душистый пар, и шлепнул на тарелку перед Антоном огромную, дымящуюся картофелину в мундире и кусок соленой рыбы.

— Ешь. Дорога — не боковая. Сам вчера настругал.

«Настругал» — Антон позже узнает, что это значит «наловил сетями». Он молча взял картошку. Она обожгла пальцы, но не бросил. Горячее, простое, грубое кушанье после бутербродов и кофе из аэропорта показалось пищей богов. Он ел жадно, неловко обжигаясь, чувствуя, как тепло растекается по телу.

Дядя Коля сидел напротив, пил чай, причмокивая, и изучал гостя, без навязчивости, но очень внимательно. Его глаза, маленькие, глубоко посаженные, были похожи на блестящие бусинки — острые и всевидящие.

— Дима сказывал, ты с завода, начальником был, — начал он наконец. — И что ж тебя, такого важного, к нам, в медвежий угол, понесло?

Вопрос был прямым, без обиняков. Антон отложил картошку, вытер губы. Что сказать? Про лебедя? Про пустоту? Про то, что он сбежал?

— Надоело, — сказал он честно, и это прозвучало глубже и правдивее любого длинного объяснения.

Дядя Коля кивнул, как будто это был самый естественный ответ в мире.

— Понимаю. Оно, бывает, надоедает. Особенно когда все есть, а радости — нет. У меня, к примеру, наоборот было. Во всем отказано было, а вот радость… потом нашлась. Здесь.

Он помолчал, попивая чай.

— А работа тут простая, но честная. Приборы посмотреть, журнал заполнить, за дровами-водой следить. И за «Шишигой» — это наш «трактор-вездеход» в сарае стоит. Надо бы движок починить, я уж начал, да рука, старая, подвела. Со сцеплением беда. Думал, справлюсь к твоему приезду, а нет. Вместе доделаем.

Антон кивнул. «Шишига». Сцепление. Слова из другого мира. Но они звучали здесь конкретно и весомо. Это была не абстрактная «ответственность», а конкретная задача: починить, чтобы ехать. Понятно. Осязаемо.

— А что за история с… консервацией станции?

— А, это. Станция «Зимовье» за перевалом. Лет двадцать как автоматическая стоит, данные по спутнику шли. Но техника старая, спутник поменяли, а она на новый не переучилась. Вот и встала. Надо демонтировать, что ценно, журналы архивные вывезти. Месяца четыре работы. А потом, глядишь, и новую поставят, или не поставят. — Дядя Коля пожал плечами. — У нас тут не спешат.

Выпив чай, дядя Коля показал Антону, где он будет спать — на широкой скамье за печкой, где было сухо и тепло. Потом вывел его во двор, коротко, как командир, объяснив устройство своей маленькой империи: дровяник, колодец с журавлем «лед еще держится, но прорубь есть», баня «протоплю в субботу, отмоешься с дороги», сарай с той самой «Шишигой» — старым ГАЗ-66 на огромных колесах, похожим на доисторического жука. И, наконец, уборная — маленький скрипучий домик в конце тропинки, над глубокой ямой.

— Вот и весь курорт, — резюмировал Дядя Коля. — Связь — спутниковый телефон в избе, раз в день центр на связь выходит. Рация есть, но дальше леса не бьет. Мобилы тут — железяки бесполезные.