Алексей Янов – Орда (страница 36)

— Что делается! — баба качала из стороны в сторону головой, — до чего сподобил Господь нас дожить!

Вторая собеседница отвечала в такт первой:

— На моих глазах пехотинцы порешили дюжину боевых холопов какого — то боярина, они от пришлых убёгли к Торгу, но те их и там достали. Кровищи было … страх!

Взгляды большинства людей были устремлены на спешно возведённый трёх метровый деревянный помост, сделанный в качестве пристройки к монастырской крепостной стене. Позади, меж двух жердей было натянуто красное знамя, с чёрным крестом. От помоста в стороны шли сходни, по ним время от времени бегали пехотинцы, из них — кто с молотком, забивая гвозди, кто с досками, пара человек пыталось установить вынесенную из монастыря икону.

Наконец приготовления были окончены и на импровизированную трибуну начали подниматься начальники ратников, во главе с командующим. Следом за ними спешно забрались на верхотуру два трубача, став по краям помоста, они выдули из своих труб ранее не слыханный здесь мотив, заставив всех собравшихся замолкнуть. На передний край выдвинулся Усташ, мигом собрав на себе взоры многоликой толпы. Люди, навострив уши, затаённо ждали от него слов, которые смогли бы окончательно прояснить ситуацию.

Слегка распухшие от обморожения руки ратного воеводы еле заметно тряслись, грудь учащённо вздымалась и опускалась, растрескавшиеся губы слегка искривились. В его голове плыли мысли. «Вот они люди, вот он город, за спиной, в монастыре — связанные бояре с семьями. Одно моё слово — и город будет уничтожен, один взмах руки — и грянет гром разрывов, кивок головы — и в воздухе запахнет жжёным порохом, а солнечный день затянет пороховым туманом». Он мог казнить и миловать, давать и забирать. Его приказы исполнялись в точности и без раздумий, он сам себе временами казался властелином Мира. Да, он и раньше командовал полком, а с нынешней зимы целой ратью! Но учения, прежние сечи и недавние бои с монголами не давали и толику тех ощущений, что обрушились лавиной на него в этот день. Над ним всегда довлели старшие по званию, а здесь и сейчас, в Ярославле он на какое — то время стал наиглавнейшим человеком!

Вместе с тем Усташ был адекватным человеком и понимал всю иллюзорность подобных ощущений. Но, чёрт побери, они его сегодня преследуют весь день! Всё новое и необычное всегда в первое время захватывает его с головой, заполняя всю его сущность без остатка, однако, со временем, человек привыкает ко всему, и хорошему и плохому, новизна незаметно исчезает. Поэтому Усташ старательно гнал от себя подобные мысли, понимая, что привести они могут только к катастрофе и его лично, и вверенным ему войскам.

Тем не менее, развернувшееся под его глазами зрелище завораживало, это людское столпотворение жаждало впитать в себя новые откровения. Всё больше он стал ощущать себя каким — то древним пророком, опять, новое наваждение стало брать над ним верх, поддавшись ему, Усташ «загрохотал» каким — то чужим, непривычным ему голосом.

— Ярославцы! Наши братья и сёстры! Я ратный воевода шестой рати Усташ, обращаюсь к вам от имени нашего государя Владимира Изяславича! Мерзопакостные и богопротивные монголы уже не раз испившие святую кровь народа русского и подобно земляным червям, поедающим его плоть, разбиты в пух и прах под стенами Владимира. Вся Владимиро — Суздальская Земля дружно присягает нашему Богоспасаемому государю! Ваши местные князьки, поджав хвосты, разбежались кто куда, когда на вашу землю пришла беда…, — подобным зажигательным речам Усташ научился у политработников и у своего бывшего шефа, и сейчас своим риторическим порывом он ничуть не уступал своим учителям.

Усташ имел приказ при серьёзном сопротивлении малость проредить местное боярство. Воевода прекрасно знал, что у государя с боярами — вотчинниками всегда были сложные, антагонистические взаимоотношения, в отличие от купцов и производственников. Поэтому в своей пламенной речи местное боярство и князей Усташ без зазрения совести выставил в качестве главных прислужников «монгольских людоедов», тем самым ещё больше распалив толпу и так не питавшей к вельможам особой любви.

Опьянённый этим сумасшедшим днём, Усташ, войдя в шкуру «пророка»», смешал официальное послание смоленского государя, и свои мысли обо всём происходящем, в одну «кучу». Однако, не смотря на некоторую самодеятельность, задание было выполнено, до сведения людей, пусть и в весьма экстравагантном виде, всё — таки были доведены положения Новой Русской Правды. Последним этюдом всего этого действа должно стать принесение народом присяги новому государю. Усташ, заранее набрав в лёгкие воздух, что было силы, закричал:

— Для принятия присяги на верность государю нашему на колени становись!

Люди, как подкошенные начали припадать на колени, те, кто по недопониманию происходящего продолжал стоять, водворялся на колени с помощью рук соседей, уже принявших нужную приземлённую позу. Через минуту вся площадь послушно стояла на коленях, ожидая продолжения представления. Примерно половина народа продолжала наблюдать за Усташем и его приближёнными, а остальные уставились на попа с заметным усилием державшего громадный позолоченный крест. Площадь опять заполнялась рокочущим голосом воеводы.

— Повторяйте все за мной! Целую сей святой и животворящий крест, — рука военноначальника нацелилась на попа с крестом, — государю своему всея Руси Владимиру Изяславичу служить верою и правдою … В это время от площади доносился громкий, но невнятный гул, слышались отдельные слова присяги, говорили все разом и одновременно в разнобой. Кто — то чуть ли не кричал, кто — то шептал, многие вообще плохо разбирали доносящиеся до них слова и творили присягу по собственному разумению, некоторые просто повторяли слова за своими соседями. Наконец ярославцы присягнули, и для них началась самая интересная и кровавая часть представления.

— Вот они! Глядите! — раздались крики из толпы, на деревянном помосте появилось первое боярское семейство.

Какой — то мужик среди толпы, с силой сорвав с себя шапку, вдруг заорал во всю глотку:

— Смерть боярам!

Его крик сразу поддержало еще несколько луженых глоток:

— Смерть! Смерти! Казнить!

— Христопродавцы, казните их всех! — во всю мощь своего нутра завизжала толстая баба из центральных рядов, хотя, судя по её одежде и полноте, она была не из самых обездоленных.

Люди всё больше заводилось, через пару минут кричали уже почти все, если кто — то не кричал — значит его место на помосте. Подсознательно это все понимали, поэтому все «заражались» этой жаждой крови.

«Окрылённый» Усташ, вспомнив Новгород, принял решение всех вельмож расстреливать из ружей и пистолей, и прямо с трибуны сбрасывать тела в обезумевшую толпу. Первым к краю помоста поставили всего залитого кровью боярина, как только пехотинцы отпустили от него руки, он тут же рухнул, из — за потери большого количества крови, сначала на колени, после чего приложился лицом о помост.

— Сформируй из ратников расстрельную роту! — обратился воевода к комбату Шкуркову.

— Так точно, товарищ ратный воевода! — комбат побежал давать соответствующие распоряжения подчинённым. Вскоре в линию выстроилась цепочка стрельцов, некоторые из них заметно нервничали, и так и этак крутили в руках ружья, до хладнокровных убийц им было ещё далеко.

Боярин, распластавшийся на помосте, время от времени отрывал от пола голову, силясь понять, что с ним хотят сделать. Через некоторое время Усташ поднял руку над толпой, призывая её замолкнуть. Выкрики стали постепенно смолкать, и вскоре установилась тишина. Воевода начал вещать людям во всю мощь своей командирской глотки:

— По Русской Правде … нашего Государя … Владимира Изяславича … враги православного русского народа … кровопийцы и работорговцы … проклятые и людьми и Богом … караются СМЕРТЬЮ!

Воодушевлённая столь короткой речью толпа взвыла с троекратной силой. Теперь, случись что, они и сами готовы казнить врагов голыми руками. Первым застрельщиком, к удивлению Усташа, оказался сам комбат Шкурков. С помощью стрелка он установил боярина на колени и из кремневого пистолета произвёл выстрел в упор, в голову. Пуля снесла весь затылок, выплеснув в толпу ошмётки мозга. Снизу раздался восторженный рёв, тело тут же было скинуто с пьедестала, а передние ряды, приняв этот «подарок» тут же принялись его раздевать. Ведь одежду бояре всегда предпочитали носить не из дешёвых. Из задних рядов наметилось движение вперёд, ближе к «сцене», многие стоящие там только сейчас сообразили, что это мероприятие не только «развлекает», но может принести и поживу.

Следующим на очереди шёл малолетний сын только что казнённого боярина. У него от сильнейшего нервного стресса вздрагивало и колотилось всё тело, от страха он стал походить на какого — то припадочного. Пуля, пущенная стрелковым десятником точно в грудь — мигом «вылечила» барчука. С выходным пулевым отверстием в позвоночнике, он рухнул в протянутые «заботливые» руки толпы. С него начали драть одежду прямо в воздухе, даже не дав телу приземлиться.

— Стреляйте им в головешку, а то одёжу портите!

— Правильно! По башкам!

— Зачем добро портить? — раздались снизу возмущённые крики.

Усташу было всё равно, если народ требовал стрелять в голову — пожалуйста! В этом плёвом вопросе можно пойти у них на поводу. Он громко скомандовал: