Алексей Вязовский – Я – Распутин. Время победителей (страница 7)

Он только ладонью махнул.

– Мало ли у нас дел, на которые вечно денег не хватает? Вот, положим, те же школы. Можно ведь не их строить, а учительские семинарии. Ты одну семинарию построишь, а Дума, чтобы учителей пристроить, будет вынуждена создать десяток-другой школ…

– Скажи, Григорий, а тебе лично что в этом нужно? – царь строго посмотрел на меня.

«Ну, гражданин Распутин, держись!» Я снял очки и ответил прямым взглядом:

– Не для себя стараюсь, мне за державу обидно! Коли думаешь иначе – прикажи вывести меня в парк да пристрелить. Или вон… – я кинул на стену, где висело оружие, – шашкой заруби.

– Ну полно, полно, не обижайся. Я думаю, в честь избавления Алексея надо нам на богомолье съездить. Ты тоже давай с нами.

Я поклонился. Кажется, момент истины позади.

– Обязательно, государь! А насчет Конституции – пусть пока поиграются. Если уж сильно в лужу сядут, тогда и отменить можно будет…

Царь пристально посмотрел на меня, но промолчал.

До Юсуповского дворца добрался в разобранном состоянии, сильно сказалось напряжение от разговора и последовавшей трехчасовой молитвы с царским семейством.

Позвонил Перцову, дал указание малость сменить тон в нашей рекламной кампании, упирать на то, что Конституцию мог даровать только такой сильный и справедливый государь, как Николай.

Анечка оставила подборку газет – все российские, за исключением совсем уж черносотенных, ликуют, да и монархисты не то чтобы резко против. Хотя положение у них идиотское: они же за самодержавие? Ну так самодержавный царь самодержавно от оного отказался. Вы против? То есть вы против самодержавия? Бу-га-га-га!

«Цивилизованные страны» всячески приветствовали. Выше всех в воздух чепчики бросали французы, а англичане и немцы реагировали посдержанней. Австрияки, падлы, хоть и поздравили, но сквозь зубы. Дескать, посмотрим, как русские варвары приживутся в семье конституционных монархий. Но приветственные телеграммы все братья по классу прислали – Вильгельм, Георг, Франц-Иосиф, Виктор-Эммануил и всякие прочие шведы, голландцы и португальцы с испанцами.

Разогнал соратников – Лена, как ни ворчала, отправилась обратно в Сызрань. Убедить смог только тем, что там нужны заботливые руки и хозяйский женский глаз. Дрюню загнал в Финляндию отлеживаться, боевиков услал в Покровское семьи повидать. И почувствовал себя голым. Кто у меня остался? Стольников да Мефодий. Но зато Конституция! Какой козырь у левых выбил, а? Стребовал себе мадеры, да и напился на радостях. Хрен с тем, что завтра весь город судачить будет, должны же быть у старца недостатки?

Мысль эту я додумал утром, когда говорил с Герарди. Дав команду распустить митинг на Дворцовой, я заперся с Борисом Андреевичем в кабинете.

Золотых гор не обещал, но дал понять, что будет новая служба и что в ней очень нужны будут опытные люди, пока же надо некоторое время не высовываться, пока острота событий не сойдет на нет. Герарди ушел, а я решил, что одного Евстолия уже не хватает, надо нормальную службу безопасности разворачивать – вон Дума, проходной же двор! Силовой блок у меня уже есть, дело за оперативным и аналитическим. Кого бы придумать на место начальника личной спецслужбы?

Глава 4

Чертог сиял, гремели хоры. А куда деваться – заселился во дворец, так будь любезен давать если не балы, то хотя бы приемы. Тем более по случаю Рождества. И принятия Конституции.

«Сегодня у нас пол-Петербурга» – расхожая фразочка эстрадных конферансье вполне точно описывала происходящее. Верхушки всех думских фракций, все «небесники», Кованько с авиаторами, ученые, включая Менделеева, инженеры, лучшие ученики колоний и педагоги с дядьками… Вот прям «Елка в Кремле». Даже две – днем для подростков и вечером для взрослых.

В приглашении попросил Танееву четко написать, что подарков не надо, лучший подарок – пожертвовать на колонии. Но все равно несли – «Ну как же без подарка, такой день!» Пришлось выделить комнатку, чтобы все складывать, а голову ломать, куда это все деть, придется потом.

Были, конечно, и толковые вещи. В первую очередь книги, в том числе религиозные. Так, Юсуповы подарили одно из первых русских Евангелий в переводе от Российского библейского общества. Аж 1819 года. Раритет каких поискать. Менделеев притащил «Размышления о причине теплоты и холода» Ломоносова с дарственной надписью автора. Благодарил Михайло Васильевич не кого-нибудь, а саму Екатерину Великую. Историк во мне немедленно ожил, растрогал меня до слез, я долго благодарил Дмитрия Ивановича и даже расцеловался с ним, борода в бороду. Ну и тот спел мне дифирамбы про меценатство: работы по синтетическому каучуку, что я спонсировал, дали первые результаты.

– Получены образцы на основе этилового спирта, бутадиена с последующей анионной полимеризацией жидкого бутадиена в присутствии натрия! – торжественно сообщил Менделеев.

– Дмитрий Иванович, дорогой, я в этой вашей научной физике ничего не понимаю. Вы простыми словами скажите – пора думать о создании завода или нет?

Менделеев прямо воспарил, но в запросах своих остался реалистом:

– Опытного завода или крупной лаборатории, Григорий Ефимович! Рано пока на большое производство замахиваться.

Кроме тех, кого я числил «под крылом», набежало изрядно левой публики – бьюсь об заклад, почуяли возникновение нового центра силы в российской политике и поспешили выразить свою извечную благорасположенность к демократии и конституционному устройству. Вчера они, конечно, об этой своей расположенности и сами еще не знали.

В первую очередь это были разного рода купцы и финансисты. Разумеется, Лазарь Соломонович Поляков. С ним после известных событий у нас сложились отношения, которые можно описать словом «вооруженный нейтралитет». Его банки государство поддержало, но финансисту было объявлено, что больше на махинации глаза закрываться не будут – за любую попытку насхемотозить денег кара последует незамедлительно, Сахалин еще заселять и заселять. В качестве жеста примирения я договорился о включении Лазаря Соломоновича в Комиссию по совершенствованию банковского законодательства, которую возглавлял мой протеже Янжул. Поляков на практике увидел, что государство закрывает основные дыры, через которые так легко получалось воровать деньги, и притих.

Банкир, к моему удивлению, подарил «Ярмарку» Кустодиева. Картина сразу вызвала неподдельный интерес – к ней началось паломничество гостей. Кустодиев сейчас, считай, придворный живописец, в большой моде. Впору ставить лейб на визитные карточки.

А вот «Мальчик с трубкой» и «Молодая девушка с цветочной корзиной» Пикассо, что подарили Рябушинский и Морозов-младший, понимания не вызвали. Розовый период мастера с трудом заходил публике. Пришлось пообещать разделить коллекцию по залам и направлениям. Коллекцию! По всему выходило, что я уже начал обрастать собственным музеем. Не пора ли обратить внимание финансовых тузов на скульптуры? Ведь не последний прием даю.

Все трое воротил в частных разговорах требовали одного. Свободы вероисповедания! И старообрядцы, и евреи хотели открывать молельные дома, церкви без разрешения полиции, свободно отмечать священные праздники, проводить собрания верующих, одним словом, вести полноценную религиозную жизнь.

Это еще сильнее грозило столкнуть меня с замшелым православием в лице Антония и Феофана. Отношения накалялись, в проповедях в столице питерские священники все чаще стали упоминать лжестарцев, которые находятся в состоянии «духовной прелести». То есть соблазнены дьяволом. Без имен, но с конкретным таким, жирным намеком. Тревожный звоночек. Хотя дело о моем «хлыстовстве» затихло само собой, а насчет дарования Конституции церковь и вовсе отмолчалась – конфликт шел по нарастающей.

И с этим надо было что-то делать.

Отбоярившись мутными обещаниями решить вопрос с вероисповеданием, я пошел встречать следующих гостей.

Засвидетельствовать свое почтение прибыл престарелый граф Сольский. Трагическая в чем-то фигура – при Лорис-Меликове был сторонником введения народного представительства, при Александре III его задвинули «за шкаф», на канцелярскую должность. Все равно остался конституционалистом, только сильно умеренным, и вот под конец жизни – нате, сибирский мужик пробил то, о чем он только осторожно намекал. Принял я дедушку со всей вежливостью, не преминул сказать, что наши достижения – только благодаря тому, что мы стоим на плечах титанов. Польстил, в общем. Но визит знаковый – среди высшей бюрократии, как ни странно, Конституцию желали многие. Для себя, конечно, но тем не менее.

Естественно, прибыли и послы – поддержать Думу на новом для нее пути. Если английский и французский посланники держались скромно, изучали меня и окружение, то Фридрих Пурталес просто сиял. Как же… Неформальным лидером парламента стал, считай, германский протеже, с которым уже разные гешефты крутились-вертелись. «Уничтоженные» публичным скандалом черногорки, нейтралитет России в боснийском вопросе, поставки заводов… Глядя на довольное лицо немецкого посла, я прямо-таки чуял, что зайдет вопрос и о выходе из Антанты. В которую мы еще толком-то и вступить не успели – всего три года прошло, как оформился блок Англии, Франции и России в противовес Германии, Австро-Венгрии, Италии. А немцы уже работают над его развалом. Нет уж, все это было не в наших интересах, о чем я завуалированно Пурталесу и сообщил. Дескать, «сами мы не местные», только-только взобрались на Олимп, надо сначала оглядеться. А то падать далеко и больно.