Алексей Вязовский – Столичный доктор. Том III (страница 4)
И пусть. Норов поляк запихнул куда подальше, хирург он хороший, а доводить персонал до мокрых штанов одним фактом своего существования умеет не хуже моего. Потому я сослал его на подстанцию, чтобы больше опыта самостоятельной работы поднабрался.
Но палка о двух концах — вот он мне понадобился, и довольно-таки срочно, а найти его не могут. Уже и вслед за ним на вызов нарочного отправили, а ответа никакого.
И когда я уже начал думать над введением в жизнь запасного варианта, Моровский явился собственной персоной.
— Здравствуйте, Евгений Александрович! Если я застрелю парочку кучеров, как думаете, суд меня оправдает? — от лица поляка можно было прикуривать — У этого подлеца ось сломалась, видите ли. Больной в карете, нас вместе с ним тряхнуло знатно. А это чудо природы только затылок чешет, «знать не знаю, как оно приключилось».
— Суд оправдает, да только ведь и следующие будут такими же, если не хуже.
— Вы меня искали? Хорошо, что ваш посланец был с каретой, мы в нее нашего пациента перегрузили. А тут недалеко было, чем телефон искать…
— Очень хорошо. Переодевайтесь, будете ассистировать на холецистэктомии.
— Кто-то… особенный? — осторожно поинтересовался граф.
— Можно сказать и так. Пороховщиков.
— Издатель «Русской жизни»?
— Да.
Вот интересно, большинство вспоминает «Славянский базар», а Вацлав — газету, к тому же, закрытую.
С тех пор как я переехал, мы с Пороховщиковым встречались редко. У него своя работа, у меня своя. Общаться интересно, но всё времени не хватает. Вот так и скатишься до уровня новогодних открыток. Хотя хорошее, несомненно, помнить надо. В отличие от плохого, это можно и забыть. Вместе с человеком, который нехорошо поступил, конечно же.
Едва я пришел из церкви, позвонила жена Александра Александровича, Эмилия Карловна. Поехали на воды в Карловы Вары, там Пороховщикову стало плохо, вернулись — и вот мы здесь, готовимся к операции. Сдвинулся от чего-то камень, пошел на выход, да застрял. Ну и самолечение до добра не доводит. Повторил все возможные грехи больных холециститом — начиная от, мягко говоря, погрешностей в диете, и заканчивая горячей грелкой под бок. Кстати, грелка — от Келера. Прогресс, как говорится, в массы!
Пороховщиков лежал в постели, бледно-желтый, осунувшийся, с темными кругами под глазами. Настоящая панда. Пока везли больного из Староконюшенного — недалеко, и километра нет, я решил, что оперировать буду «золотым» составом. С двумя ассистентами, опытной сестрой и лучшей анестезисткой. С Викой, конечно, приятно работать, но это не дренажи в разрезы пихать, когда всё на виду.
Традиционно уже начали моей командой «Приступим, помолясь». Шуточное напутствие двадцать первого века здесь превратилось в целый ритуал с крестным знамением.
Пока ассистенты — Моровский и Малышев, возились с разрезом, я вспомнил, как начинал операции под блюз. Считал своим талисманом. И даже стал напевать «Ай вент ту зы кроссроудз, фел даун он май низ».
— А у вас приятный баритон, — отметил Моровский. — Никогда не слышал, чтобы вы пели. Это на английском?
— Да, — буркнул я, замолчав. — Но выступать не планирую. Только в ванной.
— Там все певцы, — пошутил граф, и мы посмеялись.
— Давайте работать уже. Коль скоро пузырь напряженный, через мини-разрез рисковать не будем. Вацлав Адамович, лигатуру на сосуды активнее накладывайте. Мышцы рассекаем… Хорошо… Андрей Германович, печеночные зеркала?
— Готово!
— Разрезик… Ну вот и виновник торжества!
Желчный пузырь, как на картинке в учебнике, торчал в просвете раны. Огромный, багрово-синюшный. Не удивительно, что столько страданий причинял.
— Помните, мы говорили об электрокоагуляции мелких сосудов? — спросил Моровский.
— Вот как начну спать не по четыре часа, а хотя бы по шесть, так сразу и займемся, — ответил я. — Дело нехитрое, думаю, хватит пары десятков кроликов в жертву. Не отвлекаемся… Пунктируем пузырь…
Тут свет в операционной мигнул и погас вовсе. В самый ответственный момент.
— Да чтоб тебя, а⁈ Что с электричеством⁈
Хваленая немецкая динамо-машина дала сбой. Операцию мы доделывали по старинке, с керосиновой лампой. Вот и мечтай об аппарате ИВЛ и электрокоагуляции.
После хорошо сделанной работы, если тебе не надо зашивать рану, писать протокол операции, и творить другие, не менее увлекательные вещи, что сделает нормальный хирург? Правильно, спрячется в кабинет, и велит секретарю приготовить чай. Так зачем противиться самой природе? Я удобно развалился в кресле, и решил немного помедитировать в ожидании Должикова. Если в процессе начну похрапывать, он разбудит.
Как известно, лучший способ рассмешить бога — рассказать ему о своих планах. Вот и я вместо спокойного чаепития получил звонок из приемного покоя.
— Евгений Александрович, тут к вам полиция!
И сразу же в коридоре затопали казенные сапоги, дверь открылась, в нее ввалился грозный, усатый околоточный, зацепив ножнами дверной косяк.
— Господин Баталов? Собирайтесь!
Глава 3
— Что случилось? Представьтесь!
Как известно, лучшая защита — это нападение. А я — не какой-то шаромыжник с Хитровки. Даже если меня арестовывать пришли, должны проявлять уважение.
— Виноват, вашсокородь! — вытянулся по струнке полицейский. — Околоточный первого участка Арбатской части Иван Хрунов!
— Что за дело у вас?
— Ваше высокоблагородие, пристав наш, Емельян Алексеевич, плох очень. Уже и соборовали сегодня. Просил приехать, — почти извиняясь, объяснил он.
— Вы пешком?
— Никак нет, на полицейском экипаже.
— Жди, я сейчас соберусь, выйду. А Емельяну Федоровичу из прокуратуры вы не родственник?
— Никак нет, не родня. Однофамилец!
Что ж за день сегодня? Все мои знакомцы, с которыми судьба меня свела в первые дни здесь, вдруг заболеть решили. И если про Пороховщикова с осторожностью можно сказать, что прогноз благоприятный… Сам не заметил, как рука к столу потянулась, по дереву постучать. Говорят, летчики — народ суеверный. Это от них пошла придурочная привычка употреблять «крайний» вместо «последний», им нельзя падать с трапа и накрывать стол может только бортинженер. Но и эти граждане нервно курят в сторонке по сравнению с хирургами. Это мы можем оперировать только в «счастливом» костюме, стирая его каждый день, и ждать, когда освободится «свой» кран, хотя рядом будет незанятый. Хирурги создают целые ритуалы из пути к столу, обработки операционного поля, поговорок и присказок. Да, мы такие.
Что там может быть у Блюдникова? Особенно, если соборовать решили? Елеосвящение только у тех, кто в сознании, значит, не печеночная кома. Асцит с нарастающей недостаточностью кровообращения? Ну это тоже маловероятно, не на острове живет, процедура полуамбулаторная, чтобы тянуть до той степени, когда в животе больше ведра жидкости скапливается. Всех делов — дырку специальной трубочкой проткнуть, и жидкость потихонечку выпустить. Мера временная, но всё же. Остается кровотечение из варикозно расширенных вен пищевода. Нехорошая вещь, придумать способ лечения практически нереально. Имеющимся сейчас у меня не поможешь. Потому что течет не из одной дырки, а из множества. А операцию мало кто перенесёт.
Все осложнения крайне плохие. Смертельно опасные. Организм защиту уже потерял, бороться ему нечем. И даже пересадка печени, будь она возможна, шансов дает чуточку.
До этого дня я у пристава не бывал. Не пришлось как-то. Занимал он квартиру на третьем этаже полицейского дома в Столовом переулке. Дом как дом, только кроме полицейских никто не живет — в гимназиях учителя тоже по месту своей работы часто обитают, как и преподаватели университета — все служат-с.
Хрунов здесь, наверное, свой человек. По крайней мере в дверь не стучал, и знал, что открыто.
А в квартире у Блюдникова пахло смертью. Не разложением, нет, именно смертью. Попадаешь в такой дом, и сразу понятно — похороны очень скоро. И давит это… весьма. Околоточный провел меня через пустую прихожую в спальню.
От здоровенного пристава осталась едва ли половина. Кожа, серо-желтая с синюшным оттенком, висела на нем, будто совсем недавно из организма выпустили воздух. Глаза впали, помутнели. Даже волосы, густые и лежащие на голове красивой волной, сейчас висели тусклыми клочьями.
Стоило мне войти, его тут же вывернуло противно пахнущей жижей цвета мясных помоев. Сиделка вовремя подставила таз, и аккуратно вытерла губы больному.
— Здравствуйте, Емельян Алексеевич, — поздоровался я. — Воды подать? — я подал ему стакан, стоявший на столе.
— Какое тут здоровье, Евгений Александрович, — прохрипел он. — Конец наступает. Спасибо, что пришел. Извини, что потревожил.
Утешать его не стал. Мне кажется, что человек заслуживает правды, особенно когда жизнь заканчивается. Зачем его обманывать? Ему что, легче станет, если я набрешу, что еще не все потеряно, вот только надо сейчас пару волшебных таблеточек и пять капельниц? Как по мне, лучше просто общаться. Хотя бы из уважения к себе.
Сиделка аккуратно протиснулась мимо меня, унесла таз мыть. Ухаживают за приставом, чисто всё, постель меняют, моют. Молодцы, что могут сделать — делают.
— Здравствуйте, — произнес женский голос у меня за спиной. Усталый, а потому крайне бедный на эмоции.
— Баталов, Евгений Александрович, — представился я.
Жена, точно. Лет сорока, не очень высокая, мужу по плечо, наверное. Выражение лица властное, но это маска, прижившаяся за годы управления хозяйством. А взгляд растерянный. Будто потеряла все ориентиры, и не знает, куда дальше двигаться. Хотя почему «будто»? Вон, главный стержень, лежит, доживает последние часы. На что существовать будет? Понятно, что не с пустыми карманами пристав семью оставляет, но дохода уже не предвидится, только наоборот. Пенсия будет, конечно, Блюдников выслужил положенный срок. Но это совсем не то.