Алексей Вязовский – Пятнадцать ножевых. Том 2 (страница 2)

— Рассказывай, — Гришин уставился на меня немигающим взглядом, из-за приставного столика ободряюще кивнул Маслов.

Я начал мычать, выдавливая из себя рассказ о трупе. Не стал скрывать про «левак», про тихую панику, которая случилась у силовиков после осмотра тела.

Помощник наклонился к уху Гришина, тихо произнес: — Второй провал КГБ за полгода после пропажи Шеймова.

Я услышал, но сделал вид, что занят разглядыванием снега за окном.

— Не сейчас, — Виктор Васильевич отмахнулся от помощника, откинулся в кресле. Опять испытующе на меня посмотрел:

— Я тебя помню. Это ты спасал пассажиров автобуса в Москва-реке в начале осени? Мы тебя еще наградили грамотой, да?

— Было такое дело. Что же мне теперь то делать?

— Твоей вины не вижу. Ты же просто фельдшер? Так? — Гришин пожевал губами. — А вот вашему врачу и водителю прилетит. Последний за использование казенного транспорта в личных целях так и вовсе под статью попадает. Сейчас принято решение активнее бороться с хищениями социалистической собственности...

Козлы! Платите людям нормально — никаких массовых хищений не будет. А то «мы делаем вид, что им платим — они делают вид, что работают». Вот и живем по поговорке — «Ты здесь хозяин, а не гость, тащи с работы каждый гвоздь». Разумеется, я промолчал, сказал о другом:

— Боюсь это дело будет непростым. Убийство комитетчика — это скандал на всю столицу. Если будут таскать на допросы и требовать скрыть факт криминальной смерти — что делать?

Такая постановка вопроса горкомовцам в голову не приходила. Они обеспокоенно переглянулись.

— Быть такого не может, чтобы советские органы дознания подобным занимались, — твердо произнес Гришин. — Если что-то такое начнется, сразу звони мне в приемную, я дам команду — тебя соединят. Или с товарищем Масловым будь на связи, согласуйте.

Я понял, что аудиенция закончена, встал и пошел к выходу. Уже в дверях услышал, как «хозяин Москвы» говорит помощнику:

— Позвони там... Попроси их не лютовать в деле Панова.

Ого. Уже «дело Панова»! Расту над собой...

После горкома я отправился в институт. Благо, успевал на третью пару. И это оказалась опять психиатрия. Везет — как с этим бороться и победить.

В аудиторию я просочился через верхний вход, сел на галерку. Пригляделся. Давид расположился сразу между двумя девушками, одной из которых была Серафима! Шишкину тоже не обошли вниманием — рядом с ней сидел какой-то высокий, плечистый парень с правильным выражением лица. Вот прям на плакат «ударники медицинского фронта» забирай. Пора начинать ревновать?

Тем временем препод закончил вводную часть и решил продемонстрировать клинический случай. В центр аудитории, прямо под кафедру, выкатили кресло-коляску. В ней сидела пожилая ухоженная женщина с высоким начесом.

Лектор начал рассказывать анамнез пациентки, как ее лечили. Что-то про шизофрению, которой она страдает много лет, про близко знакомый мне аминазин, почти родной трифтазин и волшебный галоперидол... Подключилась к лекции и сама женщина. Поведала нам, как в результате лечения всё прошло, и теперь она понимает, что рыбок не было, это из-за болезни. Что-то связанное со страхом маленьких пираний в крови. Насмотрелась Дроздова по ТВ... Все шло гладко, занятие почти закончилась, лектор разрешил задавать пациентке вопросы. Все они были скучные, на «отстаньте». Видно было, что дама с опытом, знает, что от нее хотят услышать. Пока не встал Давид. Явно рисуясь перед девушками, он спросил:

— Вот вы говорите, что врачи вывели у вас из крови пираний. Вылечили. А что если они отложили там икру?

Женщина вдруг сильно побледнела, вцепилась руками в подлокотники коляски. Лектор сбежал к ней с кафедры, в аудитории повисло тяжелое молчание.

— Икру? ИКРУ?!

Пациентка, оттолкнув препода, вскочила на ноги, с треском рванула правый рукав на блузке, стала сильно расчесывать локтевой сгиб. После чего так заорала, что даже меня оглушило на галерке. А первый ряд так и вовсе отшатнулся.

Лектор попытался успокоить женщину, но какое там... Она вопила, будто рожала.

— Меня отчислят! — паниковал Давид в коридоре. — Буряков орал почище этой бабы.

— А Буряков это... — я завис, пытаясь вспомнить.

— Куратор курса. Слушай, что теперь делать? Я же нечаянно!

— За нечаянно бьют отчаянно, — тут я задумался. — Пиши в объяснительной, если потребуют, мол, в ходе общения с пациенткой засомневался в том, что болезненные переживания померкли и потеряли актуальность, дескать, пациентка подгоняла свой рассказ для того, чтобы ее выписали...

— Да эта баба — его постоянный экспонат. Обидится, перестанет к студентам ходить. Лектору еще кого-нибудь уговаривать придется.

— Блатная?

— Похоже, — Давид вцепился себе в волосы. — Что же делать, что же делать?!

— Делай, как я говорю! Ничего страшного не случилось. Пациенты в психушке постоянно врут, чтобы их выписали побыстрее. Если бы бред прошел, она бы на твои слова про икру никак не реагировала.

— Думаешь?

— Зуб даю. И вот что еще, — как бы между прочим сказал я. — В общагу могут следаки звонить...

— Следаки? Ты во что вляпался?.?

— Я свидетель, не переживай, — успокоил я встревожившегося Ашхацаву. — Короче, если что, ушел в неизвестном направлении и обещал вернуться. Ты, кстати, вещички собираешь? Я скоро съезжаю, уступаю место.

Давид оглянулся, увидел стайку девушек с курса, что шли по коридору. Ого, а Соня Голубева абхазскому князю глазки строит откровенно уже. Симпатичная девчонка, но очень уж прилипчивая. Ладно, помолчу, думаю, Давид и сам разберется, не маленький.

— Собираю. Дай телефоны владельцев квартиры.

— Завтра найду и оставлю тебе запиской на вахте. Все, бывай. Мне пора бежать.

Томилина, к счастью, оказалась дома. И трубку взяла сразу, хоть и голос заспанный был.

— Хорошо что ты позвонил... Ты что утром сказать хотел? Я просто не успевала уже, бежать надо было...

— Давай приеду, расскажу. Твои дома?

— Родители? Нет, они во вторую, ушли уже.

— Ну жди тогда, мчусь!

Хочу сказать, что когда пробок нет, ездить по Москве на такси — одно удовольствие. Каких-то жалких пол часа — и я на месте. И успел еще зайти в кулинарию, купить пирожное для Лены.

Она встретила меня, закутавшись в длинный махровый халат до пят, из-под которого торчал воротник байковой пижамы.

— Замерзла, что ли? Вроде не холодно у вас.

— Какое там, вчера какая-то птица врезалась в мое окно, стекло треснуло, дует. Мама звонила в ЖЭК с утра, но когда там придут заделать — неизвестно. Что принес? Пироженку? Пойдем на кухню, чай пить будем. У тебя когда следующая процедура?

— Завтра. Третья уже.

И ведь не последняя. Чем больше материала получим, тем лучше, но смотреть на этот шланг сил нет.

— Так тебе и надо, не будешь в науку лезть. Так что там случилось? — спросила она, поставив чайник на плиту. — Ты спичек не видел? Завалились куда-то.

— Держи, — подал я ей коробок. — Слушай, там утром... короче, неприятность у нас...

— Остановили вас на дороге? ГАИ?

— Хуже. Когда мы ехали назад, нас тормознул сторож... садовое товарищество там...

— Что ты тянешь, Андрей? — Томилина побледнела, уставилась на меня своими глазищами — Говори уже? Нагрубили кому-то? Жалобу писать будут?

— Там труп был, — вывалил я ей новость.

Лена открыла рот, закрыла.

— До прибытия? А вызов почему не оформили?

— Не было вызова, Лена. Там... мужика из КГБ убили, понаехала куча целая, с обеих сторон. И менты, и чекисты. Перетрясли всё. Меня завтра в прокуратуру вызывают...

На Томилину было больно смотреть. До нее начало доходить, в какую жопу мы попали из-за хозяйственного Миши и ее доброты. А как отказать? Свои же. А теперь расхлебывать.

— Что дальше будет, Андрей? — спросила она.

— Выговор. Тебе и Харченко. Мишу еще и за использование транспорта в личных целях дергать могут. Поэтому запомни — ты ничего не знала. Водитель отпросился поехать, зачем — не сказал.

— Это почему?

— Потому. Одно дело, если водила один всё сделал. А другое — группа лиц по предварительному сговору. Тут и уголовное дело возбудить могут — воруют бензин, то се.... Что бы кто ни говорил, никому и никогда не признавайся, что ты знала, зачем Харченко поехал. Понятно?

— Да, — кивнула она. — А что будет с нами? Чайник закипел, подожди, заварю свежий сейчас.