Алексей Вязовский – Кубинец. Том II (страница 2)

— Старый рассказ.

— Да. И меня очень затронула его главная тема. Месть. Что вы думаете о ней? О её природе?

Я смотрел на него, ожидая ответа. Этот вопрос, мучивший меня так долго, теперь стоял ребром. Моя клятва, данная в газовой камере, висела надо мной как дамоклов меч. Я искал оправдания, объяснения, возможно, даже отпущения грехов. Я хотел понять, прав ли, желая отомстить. И как далеко могу зайти.

Хемингуэй отложил стакан, повернулся ко мне, облокотившись на стойку. Его взгляд был серьёзным, но не осуждающим. Он сделал паузу, словно собирая мысли, а затем начал говорить. Его голос был неторопливым, каждое слово казалось весомым, отточенным, как камень, обточенный морскими волнами.

— Месть, Луис, — начал он, — это как жажда. Она может быть сильной, всепоглощающей. Ты чувствуешь, что не можешь жить без того, чтобы её не утолить. Она жжёт внутри, не даёт покоя, отравляет каждую мысль. И когда ты наконец-то добираешься до источника, когда ты пьёшь она даёт лишь кратковременное облегчение. А затем наступает ещё большая пустота. И ещё большая жажда. Пьешь и не напиваешься. Понимаешь?

Он взял свой дайкири, сделал небольшой глоток. Я внимательно слушал, впитывая каждое слово. Он говорил не как проповедник, а как человек, видевший многое, испытавший многое.

— В «Убийцах», — продолжил Хемингуэй, — Ник Адамс пытается предупредить Оле Андерсона, что за ним пришли, что его убьют. Но Андерсон ничего не делает. Он просто лежит в постели, ждёт. Он знает, что его убьют, и он принимает это. Почему? Потому что иногда человек просто устаёт от борьбы. Устаёт от страха. Устаёт от мысли, что он должен что-то делать. И тогда он просто сдаётся. Месть требует сил. Она требует постоянного напряжения, постоянной готовности. А когда ты постоянно готов, напряжён, то перестаёшь жить. Становишься рабом своей жажды.

Я почувствовал, как что-то внутри меня сжимается. Он будто про меня говорил. Раб своей жажды.

— Но если ничего не делать, — сказал я, — если просто лежать и ждать разве это не трусость? Разве это не означает, что зло победит?

Хемингуэй покачал головой.

— Не всегда, Луис. Не всегда. Иногда бездействие — это не трусость, а мудрость. Или усталость. Или просто понимание того, что есть вещи, с которыми ты не можешь справиться. Что есть силы, которые тебя превосходят. И тогда остаётся только принять свою судьбу. И уйти достойно. Или нет. Некоторые пытаются бороться, даже когда знают, что обречены. Но это уже другая история.

Он посмотрел на меня, и в его глазах появилось что-то похожее на сочувствие.

— Месть никогда не приносит удовлетворения, Луис. Она лишь создаёт новые циклы насилия, новые страдания. Ты убиваешь одного человека, и его братья приходят за тобой. Ты убиваешь их братьев, и их сыновья приходят за тобой. Это бесконечная цепь, из которой очень трудно вырваться. Единственный способ порвать её — это перестать сражаться. Перестать мстить. Но это, Луис, самое сложное. Отказаться от неё это требует гораздо большей силы, чем сама месть. Нужно умереть и родиться заново.

Я сделал ещё один глоток дайкири. Похоже надо что-то заказать поесть. Иначе развезет.

Писатель снова посмотрел на меня, его взгляд был глубоким и проницательным.

— Ты интересный парень, Луис. Я это вижу. Что-то такое у тебя в глазах… Ты можешь выбрать свой путь. Но выбирай его мудро. Потому что твой выбор повлияет не только на тебя. Но и на тех, кто рядом. И на тех, кто придёт после.

Я сидел молча, переваривая его слова. В голове звенело.

Хемингуэй поднялся со стула, двигаясь чуть резковато, будто стараясь не ошибиться. Наверняка он выпил порядком сегодня. А пока разговаривал, не очень и заметно было.

— Мне пора, Луис. Было приятно поговорить.

— И мне, сеньор Хемингуэй. Спасибо.

Он кивнул, затем протянул мне руку. Я пожал её. Его ладонь была крепкой, мозолистой, как у человека, привыкшего к тяжёлому физическому труду.

— Удачи тебе, Луис. И помни: иногда самое сложное — это не бороться. А остановиться. Эй, Пабло, спрячь мою пишущую машинку! — крикнул он бармену. — Я пришлю за ней кого-нибудь.

Он развернулся и, не оглядываясь, пошёл к выходу, растворяясь в шумной толпе «Эль Флоридиты».

Я сидел ещё некоторое время, допивая свой дайкири. Слова Хемингуэя эхом отдавались в моей голове, смешиваясь с музыкой, с шумом бара, с запахом рома и сигар.

Домой я поехал на такси. Гулять так гулять. Дороже, конечно, чем на автобусе, зато быстрее и без пересадок. И на ноги никто не наступает. Может, попросить Пиньейро выделить мне служебный автомобиль? А что, я не последний человек, адъютант главного инспектора Департамента операций. На «Кадиллак» не претендую, согласен даже на «Форд». Я улыбнулся. Такое в голову только спьяну прийти может.

К счастью, таксист попался молчаливый. За всю дорогу он произнес всего пару-тройку слов, да и то, обращался не ко мне, а к народу Кубы через опущенное стекло. Мне после встречи с писателем разговаривать ни с кем не хотелось. Я всё сидел на заднем сиденье, и вспоминал его слова о прекращении борьбы. Цель есть, и пока она не достигнута, останавливаться нельзя. Зачем я тогда здесь? Если расслаблюсь, хватит одного воспоминания — посиневшие тела на полу газовой камеры — и станет ясно: ничего не закончилось. Где-то те, кто был виновен, смеются. Ходят в кино по воскресеньям. Пьют пиво в тех же забегаловках. Пусть они сгниют в лесочке, пожираемые муравьями и мухами. Тогда, может быть, мне действительно будет позволено остановиться.

Из дум меня вырвал голос водителя:

— Заснул, что ли? Вот твой дом, с зеленым забором. Этот?

— Да, извините, — пробормотал я, протягивая ему деньги.

— Ну спокойной ночи тогда, — буркнул таксист, и, едва я хлопнул дверцей, поддал газу.

Я подошел к калитке, открыл ее, и шагнул во дворик. Надо будет подправить забор, а то после «золотого нашествия» кое-что тут на соплях держится. А ну, сколько народу туда-назад шастало, носили ящики. Кстати, полы выдержали нагрузку. Хотя отмывать пришлось долго…

Сунул ключ в замочную скважину — и застыл. Ключ не поворачивался. Я же утром закрыл на четыре оборота, помню точно. Обокрали? Сердце слегка ёкнуло. Что думать, сейчас посмотрю. Тихо открыл дверь и вошел. Нашарил на подоконнике спички, поставил поближе свечу, и открыл коробок.

— Долго же тебя ждать приходится, Луис, — вдруг услышал я из спальни.

Глава 2

Когда в пустом доме кто-то начинает с тобой разговаривать, то есть только два объяснения: либо тебе это показалось, либо дом не так пуст, как ты думал.

Я всё же зажег свечу и повернулся к входу в спальню. На пороге стояла Люсия. Она выглядела так, будто не спала несколько дней. Волосы растрепаны, платье помято, глаза красные и опухшие. Она на мгновение замерла, затем на её лице промелькнула тень облегчения. Мы обнялись

— Привет, Люсия. Как-то ты неожиданно.

— Не рад? Извини, что влезла в дом без разрешения, не стала тебя ждать.

— Не болтай ерунду. Я очень рад тебя видеть. Давно приехала?

Она теснее прижалась ко мне, уткнувшись носом в плечо. Из-за этого голос ее звучал чуть приглушено, но я не стал разрывать объятий.

— Утром. Прости, я без спросу… Так неудобно теперь…

— Ты хоть поела?

— Нет, только пришла, и упала спать. Извини еще раз.

— Скажешь еще раз это слово — выгоню. Давай срочно поедим

Она оторвалась от меня, шагнула к столу, и тут ее повело, будто сейчас она рухнет в обморок. Я подхватил её под локоть, помог присесть на стул. Метнул из ледника на стол ветчину, сыр, достал хлеб. Поставил вариться кофе.

— Ох, Луис, — начала она, её голос был хриплым, едва слышным. — Ты даже не представляешь, что я пережила.

Я наблюдал за ней, чувствуя, как внутри меня поднимается волна сочувствия. Моя Люсия, такая сильная, такая решительная, теперь сидела передо мной, опустошенная.

— Я работала в полевом госпитале под Баямо, — продолжила она, отставив стакан. — Сестрой милосердия. Целыми днями мы перевязывали раненых, помогали врачам. Столько боли, столько крови… Ты бы видел, Луис. Глаза закрываешь, а перед тобой — только раненые, их стоны, их искаженные лица. Я почти не спала, не ела. Казалось, что это никогда не кончится. Но потом… потом всё изменилось.

Она сделала паузу, словно собираясь с мыслями. Её взгляд блуждал по комнате, не цепляясь ни за один предмет.

— После того, как наши взяли Гавану, пришел приказ. Всех раненых перевести в настоящие больницы. В городе был госпиталь для солдат Батисты. Это было как чудо, Луис. Мы работали день и ночь, перевозили раненых, размещали их. А потом, когда всё закончилось, нам сказали… что мы свободны. Можем идти домой. Поблагодарили и отпустили. Я не могла поверить своим ушам. Свободна. После стольких недель в этом аду.

Её голос дрогнул. Я осторожно положил руку ей на плечо, пытаясь выразить свою поддержку.

— Я поехала домой, — продолжила Люсия. — Мне казалось, что я лечу, не касаясь земли. Так хотелось увидеть маму. Но когда я подошла к нашему дому… — она провела рукой по лицу, пытаясь смахнуть невидимые слезы. — Его не было, Луис. То есть, он был. Но… всё разрушено. Дверь сломана, мебель разбита. Всё перевернуто, разбросано. Будто ураган прошелся. Я сразу поняла. Это BRACO. Отыгрались за то, что не смогли схватить. Разгромили всё, сломали… Всё, что у нас было. Мама, слава богу, всё еще у родственников в деревне.