Алексей Вязовский – Красный код. Том 3 (страница 2)
И написал — ровно, тем же почерком, без нажима, третьим пунктом из четырёх, между снайперами и разбором занятий.
Третье: развёртывание радиостанции ПР-2 в полевых условиях и проведение учебного радиообмена. Личный состав взвода не имеет опыта работы со средствами связи в отрыве от расположения. Прошу разрешить получение радиостанции из узла связи полка на время занятий с закреплением за красноармейцем Звонарёвым в качестве обучаемого радиста.
Четвёртое: разбор занятий на месте, возвращение в расположение к утреннему построению.
Я перечитал.
Всё было чисто. Ни одного лишнего слова, ни одной причины отказать. Занятия по плану, который сам же особый отдел и одобрил, на объекте, который мне и так отдали, с рацией, которая за мной числится и на которой я обязан уметь работать, — а взвод обязан уметь её разворачивать.
И ночь с двадцать девятого на тридцатое.
Я подписал рапорт, положил его поверх первого и посмотрел на Колыванова.
Тот как раз посадил четвёртую кляксу и застонал.
— Петро.
— Га?
— Давай еще раз. Продиктую с начала, а ты пиши помедленнее.
Взвод вернулся заполночь. Я не спал, как только услышал топот дневального, тут же подорвался.
На КПП мы с Олейниковым оказались одновременно.
Они шли по двое, растянувшись, — сорок человек, мокрые до нитки, облепленные глиной по грудь, с винтовками стволами вниз. Все на месте, все живые! У четверых я увидел автоматы, снайперы несли обмотанные мешковиной Мосинки с прицелами. Пар шёл от них, как от лошадей.
Фомин выступил вперёд, попытался вытянуться и не смог — качнулся.
— Товарищ командир полка, взвод с прочёсывания…
И тут увидел меня.
И, ей-богу, я в жизни не думал, что этот каменный человек умеет так меняться в лице.
— Товарищ командир! Живой!
— Потом доложишь — махнул Олейников осознав момент.
Строй сломался мгновенно. Ко мне полезли — Ткач, Гнатюк, Цыганков, все заглядывали в лицо, будто проверял, я это или не я.
— Нам сказали, машину расстреляли…
— Кто?
— Встречная попутка с молокозавода шла.
— А Петро? Петро живой?
— Живой ваш Петро, — сказал я. — Отставить базар, взвод! Стройся.
Построились.
— Докладывай, — сказал Олейников Фомину.
И Фомин доложил — а потом строй начал добавлять, перебивая друг друга, и в итоге картина сложилась такая.
Взвод подняли по тревоге около семи. Фомин вывел людей за двенадцать минут и повёл вдоль Днестра вниз по течению, навстречу пограничникам, — как приказано, прочёсывать полосу.
К девяти вышли туда, где в реку впадает тот самый ручей. Там и встретились с помкомвзода Соловьевым.
— Они сначала на нас винтовки навёли, — сказал Фомин. — Темно, кто идёт, не разобрать. Хорошо Гнатюк заорал.
А дальше их пёс взял след.
Собака, как выяснилось, нашла место, где нарушители вышли из воды — метрах в трёхстах ниже устья ручья, где берег каменистый. Оттуда пошли уже вместе, вперемешку. Овчарка рвалась с поводка так, что проводник еле держал.
И вывела к затону.
— Мы туда, товарищ командир, — рассказывал Ткач, — а собака аж хрипит. И на воду. И на воду. Тут и понятно стало.
На берегу нашли примятый камыш, следы, брошенный пустой мешок из-под пшена и вмятину от киля.
— У них лодка была — резюмировал Фомин — Успели отчалить.
— Далеко?
— Так минут пять как! — Цыганков аж подпрыгнул. — Слышно ж было, как вёсла плещут!
И тогда помкомвзода пустил осветительную ракету.
Она поднялась над плавнями, повисла, качаясь, и залила всё этим мертвенным белым светом, от которого камыш стал серым, а вода чёрной. Это так цветисто Фомин рассказывал. Я аж заслушался.
И в этом свете они увидели лодку.
Метрах в двухстах от берега, уже почти у румынского берега. Четверо: один на корме у руля, двое на вёслах, четвёртый на носу.
Тот, что на носу, увидев ракеты и пограничников выстрелил первым — в сторону берега.
— И вот тут, товарищ командир полка, — сказал Фомин, — я скомандовал снайперам.
Гриценко и Звонарёв легли на берегу.
Двести метров при осветительной ракете — не то расстояние, где начинающему снайперу легко работать. Свет качается, тени пляшут, оптика бликует. Но лодка на воде — цель, которая не может ни залечь, ни спрятаться. Берешь просто беглым огнем.
Вторым выстрелом Гриценко снял рулевого.
Тот, по словам Селивёрстова, просто сложился и упал на борт, и лодку сразу повело боком.
Гребцы бросили вёсла и начали стрелять в ответ. Им бы в воду прыгнуть, но нет, ступили. Отвечали густо, но вслепую: они били на вспышки, а вспышки были на берегу, где лежало полсотни человек, и попасть в кого-то могли разве что случайно.
А по ним работали двое, с оптикой, лёжа, с упора.
Второго сняли на пятой ракете. Третьего — почти сразу за ним.
Тот, что на носу, схватил мешок, собрался уже прыгнуть с ним в реку, и тут его добил в голову Гриценко. Он упал в воду. Я присмотрелся к снайперам, оба взяли по уровню. Красавчики!
— И ракета уже последняя была, — сказал Фомин. — Больше не было.
Олейников слушал молча, сложив руки за спиной.
А потом спросил — резко, так, что весь строй вздрогнул:
— Где трупы?
Пауза.
— Так это… — Фомин помялся. — Лодку течением снесло, товарищ командир полка. К тому берегу. Трупы в ней или в воде.
Комполка поднял руку и провёл ладонью по лицу — сверху вниз, будто снимал паутину.
— Ну всё. Теперь отписываться год.
— Так а чего ж… — начал Фомин.
— А того же. — Олейников уронил руку. — Ты понимаешь, что там сейчас будет? Утром румынские погранцы найдут лодку с тремя телами. Еще один труп небось, всплывет. И если хоть один из них окажется румынским подданным — это уже совсем не контрабанда. Это нота. Это обстрел территории сопредельного государства, инцидент на границе, и будут разбираться в Москве и в Бухаресте.
— Так они ж в нас стреляли! — искренне возмутился Фомин. — Они первые начали!