Алексей Вязовский – Красный код. Том 2 (страница 2)
Гармонист сидел на табурете с краю, разложив меха на колене, и наигрывал вполсилы. В центре, приосанившись, стоял молодцеватый боец — чубатый, ладный, с той нагловатой уверенностью на лице, что бывает у полковых красавцев, которых знает и любит вся часть. А перед сценой, спиной к нам, распекал всю компанию, размахивая руками, худой командир с двумя кубарями и с папкой под мышкой — по всему, руководитель этого безобразия, из политработников.
— … Не так, не так, товарищ Загорулько! — втолковывал он запевале. — Ты не в шинке горилку пьёшь, ты выражаешь боевой дух! Грудь колесом, взгляд орлиный! А ты стоишь как… как жених на смотринах, ей-богу. Ещё раз. С «Распрягайте».
Гармонист вздохнул, растянул меха, и чубатый Загорулько, набрав в грудь воздуха, повёл — голосом и вправду славным, звонким, украинским:
— Роспрягайте, хлопци, коней…
Пел он хорошо. Только вот, ведя песню, он одновременно строил глазки кому-то в первых рядах — а там, я разглядел, пристроились те самые медсёстры из лазарета, старшая с Домникой, прибежавшие поглазеть, — и от этих его глазок весь «боевой дух» шёл насмарку, потому что физиономия у запевалы была не орлиная, а самая что ни на есть мартовская.
— Стоп! Стоп! — руководитель хлопнул папкой по колену. — Загорулько, ты кому поёшь? Ты Красной Армии поёшь, идее, а не… — он обернулся, увидел зрительниц, побагровел, — а не девицам! Товарищи медработники, попрошу не отвлекать личный состав от репетиции! Тут вам искусство, а не танцы! Вы зачем вообще сюда пришли?
— Посмотреть — ответила Домника, шепча что-то на ухо подружке
— На концерте, послезавтра посмотрите!
Подружка прыснула, обе засмеялись, ничуть не смутившись и не собираясь никуда уходить. Загорулько на сцене приосанился ещё пуще, довольный произведённым эффектом.
Олейников за моей спиной крякнул — не то смешок, не то стон.
— Видал? — тихо сказал он мне уголком рта. — Вот с этим я комдива встречать буду. Певец, понимаешь, глазами баб щупает, комиссар сейчас начнет беситься и матом ругаться. А ему нельзя!
— Почему? По здоровью? Давление?
— По должности.
Руководитель самодеятельности, тем временем обернувшийся на скрип двери и разглядевший наконец, кто вошёл, покачал головой, направился к нам.
— Товарищ командир полка! Идёт подготовка к торжественному концерту. Репетируем номера! — отрапортовал он, преданно поедая начальство глазами. — Будет хоровое исполнение, декламация, пляска, а в финале — живая пирамида и «Красная Армия всех сильней»!
— Пирамида, — мрачно повторил Олейников, покачал головой. Потом познакомил меня с комиссаром, который особого интереса к моей персоне не проявил. Его волновал концерт и начальство. Как и комполка.
— Смотри, товарищ Шевдко! Головой отвечаешь. — Он ещё раз обвёл тяжёлым взглядом сцену, запевалу, хихикающих медсестёр, вздохнул и повернулся к выходу. — Пойдем Ковалев, от греха. На это без слёз не взглянешь, а мне ещё плакать на построении.
Мы вышли обратно на солнце. За спиной гармонь снова растянула «Распрягайте, хлопци, коней», и звонкий голос Загорулько поплыл над плацем, догоняя нас, — а следом, я готов был поклясться, всё тот же переливчатый смех двух медсестёр.
Глава 2
На крыльце клуба Олейников остановился, полез было в карман галифе за куревом — но я его опередил. Скорее по привычке налаживать контакт, чем всерьёз, вытянул свою пачку Беломора, початую на узле связи.
— Угощайтесь, товарищ командир.
Он глянул на пачку, хмыкнул, вытянул папиросу. Прикурил от спички в горсти, жадно затянулся. Выпустил дым через нос, медленно, и вдруг скосил на меня глаз:
— А сам чего ж не куришь?
— Так я некурящий.
— Ну ты хитер! — Комполка покачал головой. — Папиросы таскаешь. Бойца угостить, дежурного подмазать, разговор завести, да? Только со мной эти штуки не пройдут — я, брат, на два метра под землёй вижу, кто с чем ко мне подошёл. В армии 17 лет!
Я мысленно чертыхнулся. Вот же глаз-алмаз. Действительно видит насквозь.
В углу зрения меж тем мягко всплыло, добивая настроение:
— Учту, товарищ командир, — сказал я честно, и это ему, кажется, понравилось больше, чем если бы я стал отпираться.
Он вдруг замер с папиросой в зубах, будто что-то вспомнил, поднял палец. — О, чуть не забыл!
И, к моему удивлению, повернул обратно в клуб.
Внутри оказывается, был ещё один коридор — я его сперва и не приметил, — уходивший вбок от зала. Олейников, дымя на ходу, повёл меня туда. Первая дверь стояла открытой: пустой класс полковой школы. Ряды исцарапанных парт, чёрная доска с недотёртым мелом — какие-то схемы, стрелки, кружки́, — на стене плакат с разрезом винтовки Мосина, все части подписаны.
— Тут твоих орлов малость грамоте учат, кого не поздно, — бросил Олейников, не задерживаясь. — Математике и другим школьным наукам. Нам сюда.
Вторая дверь вела в библиотеку — комнатку тесную, но уютную, не в пример казарменной казёнщине. Полки самодельные, до потолка, плотно набитые: брошюры, уставы, тонкие книжки в мягких обложках, синие тома собраний сочинений — Ленин, само собой, рядами, Маркс, Энгельс… Отдельно, на длинном столе у окна, — газетные подшивки в картонных папках, с завязками. У стены — этажерка с журналами. Очень много цветов в кадках и горшках. За столиком, что-то переписывая в тетрадь аккуратным почерком, сидела женщина лет тридцати — миловидная, спокойная, с гладко зачёсанными волосами и внимательными серыми глазами. При виде комполка она встала. Плоскенькая, груди нет, бедер тоже.
— Пётр Захарович! Вам же лежать надо!
— Да что вы все сегодня заладили — лежать да лежать, — проворчал Олейников беззлобно. — Здравствуй, Клавдия Николаевна. Живой я, видишь, расхаживаюсь. Движение — жизнь. Не помню, кто сказал. Вот, принимай нового человека. Командир маскировочного взвода, краском Ковалёв Николай. Из самой Москвы к нам. А это, Ковалёв, Клавдия Николаевна, наша хозяйка книжного царства. И заодно — почтальон. Письма, газеты, посылки — всё через неё идёт. Так что дружи.
Жена замполита. Понятно. В таком месте, где всё про всех знают, это стоило запомнить: что скажешь ей — считай, вечером узнает Шведко, а то и дальше пошло поехало. Но лицо у неё было славное, не из тех, что доносят из усердия или по зависти. Скорее всего даже молчунья, только посмотрела на меня, вернулась обратно к своим бумажкам.
— Очень приятно, — я козырнул, потом, спохватившись, что тут не плац
— Клавдия Николаевна, с Ковалёвым, из штаба дивизии ничего не прислали? — поинтересовался комполка, ничуть не смущаясь продолжая дымить папиросой. Я тут смотрю к табаку все привычные, почти все курят.
— Есть журнальчик. По подписке пришёл, на ваше имя. — Она протянула комполка тонкий, свежий, ещё пахнущий типографской краской номер. На обложке — боец в будёновке на фоне знамени, красным по верху название «Красноармеец»..
Пока Олейников, присев на край стола (украдкой, чтоб разгрузить спину), заговорил с библиотекаршей о своём — про клуб, про завтрашнее, будет ли стенгазета для начальства, — я отошёл к подшивкам. Развязал одну папку, другую. «Правда». «Известия». Ну и «Красная звезда» — толстая пачка, военная газета, её тут, понятно, выписывали в первую голову. «Комсомольская правда». Свежие, аккуратно подшитые, пахнущие газетной прелью. Московских, само собой, не держали — ни «Вечёрки», ни даже местных, одесских.
И вот тут у меня в голове щёлкнуло. Квест то по Сталину открыт, надо тянуть его. Требуется связь со Иосифом Виссарионычем. Значит, нужно как-то получать Вечерку, читать объявления.
— Клавдия Николаевна, — обернулся я, придав голосу самый простодушный тон, — а подписаться через вас можно? На разные издания? А то на базе Разведупра всё недосуг было, а я, каюсь, до печатного слова жаден.
— Отчего же нельзя, товарищ Ковалёв? Можно. Через политотдел оформим, дело недолгое. А что вам угодно?
Клавдия Николаевна с любопытством на меня посмотрела. Так… Тут опять надо аккуратно. Я же теперь в маскировочном, надо прятаться.
— Да я, знаете, всеяден. — Я стал перечислять, будто размышляя вслух, загибая пальцы. — «Технику — молодёжи», страсть люблю про моторы да машины. «Вокруг света» — про дальние края почитать. Шахматный какой-нибудь, если есть, — балуюсь помаленьку. — Я сделал паузу, будто вспоминая, и обронил, между делом, ровно тем же тоном: — Огонек бы хотелось, картинки, да фотографии там замечательные. Да что-нибудь, чтобы не терять связь со столицей. Я пока учился, в увольнительных не вылезал из Москвы. Вечерку можно?
Библиотекарша удивленно переглянулась с комполка. Вот какой к нам «профессор» заехал.
— Вечернюю Москву еще никто у нас не заказывал…
Я пожал плечами, промолчал. Начну что-то доказывать, устроят допрос, раскусят.
— Не вижу трудностей, все оформим.
— Ишь ты, — крякнул Олейников с края стола. — Каков букет! И моторы ему, и шахматы, и вокруг света, и столичные издания. Ты, Ковалёв, часом, не переучился на своих курсах? Голова не лопнет?