Алексей Вязовский – Красный код. Том 2 (страница 4)
— Готово, товарищ командир взвода.
Взвод смотрел. Олейников смотрел тоже, и по его лицу я не мог прочесть ничего — но спину он держал так, будто она у него и не болела никогда.
Я расстегнул кобуру.
Тим, родной, не подведи. Я мысленно потянулся к военной ветке — и она отозвалась.
Наган лёг в руку сам. Тяжесть его перестала быть тяжестью — стала продолжением запястья, и мир сузился до фанерного прямоугольника в сорока шагах: я видел волокна фанеры, видел, как ветер тянет слева, на два пальца. Где-то на самом дне сознания мелькнули кадры из фильма Смертельное оружие Как там Мартин Риггс в исполнении Мэла Гибсона делал? Смотрите, сейчас повторю!
Я взвёл курок и выстрелил. Перенёс. Выстрелил. Потом опустил ствол на ладонь ниже и положил дугой, не торопясь: три… четыре… пять… шесть…семь.
Опустил наган, откинул дверцу барабана, достал шомпол из под ствола и начал выбивать гильзы в ладонь — семь тёплых латунных стаканчиков — и ссыпал их в карман.
— Старшина. Мишень.
Фомин шёл к козлам своим широким шагом, и с двадцати шагов я увидел, как этот шаг сбился. Он почесал в затылке, снял мишень, посмотрел на неё, посмотрел на меня через плечо — и обратно шёл уже по-другому, неся фанеру перед собой на вытянутых руках, как несут икону.
Два отверстия сидели там, где у чёрного силуэта были бы глаза. Пять, ровной дугой, — ниже.
Мишень улыбалась.
Строй сломался сам собой — головы вытянулись, задняя шеренга напирала на переднюю, кто-то присвистнул, и осёкся, и стало слышно, как хлопают на ветру другие мишени. Долговязый боец в первой шеренге — чубатый, с нахальными глазами — сказал вполголоса, ни к кому:
— Ото ж… нарисовал.
Я повернулся к Олейникову. Тот счастливо улыбался.
А следом, не дав первой плашке погаснуть:
Аванс. Понял, не дурак.
— Видали, орлы? — Олейников взял мишень у Фомина, повертел, хмыкнул с таким удовольствием, будто сам стрелял. — Вот вам и командир. Специально, понимаешь, обученный. — Он вернул лист старшине. — Эту художественность — в канцелярию взвода, под стекло. Для истории. Покажем комдиву, если приедет послезавтра — И мне, уже вполголоса, с прищуром: — Ловок. Погляжу, каков в остальном. План занятий взвода — мне на стол до конца недели. Всё, хозяйствуй, Ковалёв, а я до штаба.
Он козырнул строю и пошёл через поле — прямой, широкий, и только я, шедший с ним от лазарета, знал, чего ему стоила эта прямизна.
Я повернулся к взводу.
— Командиры отделений — ко мне. Остальным — вольно, оправиться. Разрешаю закурить, не покидая строя.
Их вышло трое, и стали передо мной по старшинству отделений. Представились.
— Командир отделения Иван Селивёрстов — сказал первый. Невысокий, со шрамом на щеке, лет двадцати пяти, а глаза старше него лет на двадцать — голубые, спокойные, смотрящие не на меня, а как бы сквозь, на что-то за моим плечом; так смотрят охотники и часовые. Руку к виску поднёс скупо, без шика. Больше не сказал ничего.
— Командир отделения Гнатюк! — второй грохнул так, что с бруствера сыпануло песком. Широкий, чернявый, с весёлой белозубой мордой, и когда он козырял, я увидел его руку — в мелких синих точках, въевшихся под кожу, от пальцев до запястья. Бывший шахтер?
— Командир отделения Капустин — третий был постарше, под тридцатник, с облупленным носом и просмолённым, дублёным лицом, какое бывает у людей с воды. Говорил, окая по-южному, мягко.
— Сверхсрочники?
— Так точно — ответил за всех Капустин
— Добро. Знакомиться будем с каждым, начнём с завтра, — сказал я. — Кто у нас начальник канцелярии взвода?
— Писарской частью красноармеец Вербицкий заведует, товарищ командир взвода. — Фомин чуть шевельнул подбородком в сторону: у ящиков, в конце строя, стоял тонкий белобрысый боец в очках, круглых, железных, — и по тому, как он стоял, было видно, что строй для него место непривычное. Явно не старослужащий. Да еще и без винтовки. Выдавал патроны?
— Старшина. Стрельбу закончить. Оружие разрядить, осмотреть, ведите взвод в оружейную сдавать винтовки — потом на ужин.
— Есть на ужин — Фомин козырнул мне, улыбнулся. Теперь смотрел на меня новыми глазами — не любящими, нет, до этого было как до Луны, но уже без той снисходительности, с которой встречал.
— Взво-од! — Фомин повернулся к строю, и голос его раскатился над полем прежней хозяйской медью: — Разряжай! К осмотру!
Защёлкали затворы. Фомин пошёл вдоль шеренги — неторопливо, заглядывая в каждый патронник, проверяя, и делал он это на совесть, не для показа: службу знал.
— Вербицкий — ко мне!
Красноармеец испугался, пошел пятнами. Чеканя шаг вышел вперед, отдал честь.
— Красноармеец Вербицкий по вашему приказанию прибыл.
— Идешь со мной.
Взвод тем временем свернулся в колонну и утопал в сторону казарм. На прощание Фомин рявкнул «Запевай», бойцы затянули:
— Тим, что это за песня? — поинтересовался я у ИИ
Ага, сейчас. Разбежался! Мне эти трудодни ой как тяжело достаются, буду экономить.
— Ну, товарищ Вербицкий, — повернулся я к писарю. — Пойдем поужинаем и потом покажешь мне ваше бумажное царство.
Пока шли до столовой, я решил не терять время даром.
— Рассказывай, Вербицкий. Что у тебя в ведении?
Он приладился к моему шагу, поправил очки и начал перечислять. С первых же слов стало ясно: вот тут человек дома, в теме разбирается.
— Именной список личного состава с отметками о прибытии и убытии. Алфавитная книга. Журнал боевой подготовки. Ведомости на имущество — вещевое, обозное и специальное, отдельно. Книга выдачи оружия. Расход боеприпасов по стрельбам. Переписка входящая и исходящая, в двух папках. И секретная часть, товарищ командир взвода, но она в ящике, под печатью, про неё лучше на месте.
— Расход боеприпасов… И сегодняшний записан?
— Так точно. Винтовочных двести семнадцать. — Он чуть замялся. — И семь наганных. Ваши. Я записал с рубежа, по факту стрельбы, а основание… основанием поставлю «проверка и пристрелка личного оружия». Правильно?
Я покосился на него. Ничего себе у него калькулятор в голове…
— Правильно, — сказал я. — А если б я не спросил?
— Доложил бы завтра со сводкой. Патрон казённый, товарищ командир взвода. Он сам себя не спишет.
В столовой нашего взвода еще не было. Мне по-хорошему полагалась комсоставской закуток, который был отделен от общего зала этажеркой с горшками с цветами, но на довольствие меня ещё не зачислили, и я взял миску на общей раздаче и сел с краю, напротив Вербицкого за свободный стол.
— Теперь по оружию, — спросил я вполголоса, поглощая макароны по-флотски. Стук ложек вокруг стоял такой, что лучшей звукоизоляции не придумаешь. — Что во взводе, кроме винтовок Мосина?
— Два ручных пулемёта Дегтярёва. Наганы у младших командиров, пять штук. Десяток учебных гранат РГД-33. Боевых нет. Дальше по особой ведомости: маскировочные халаты белые, тридцать шесть, летние балахоны защитные, сорок. Компасы Адрианова, двенадцать. Бинокли — три. Ножницы для резки проволоки, ножи финского образца — по описи, в цейхгаузе. Лыжи. Две лодки разборные, в сарае при складе, за них отвечает отделённый Капустин, он их сам смолил. И… — Вербицкий оглянулся на гомонящий зал и понизил голос до того, что мне пришлось наклониться, — подрывное имущество. Погребок за оружейной, пост номер три. Тол: шашки по семьдесят пять граммов и по четыреста, учебные отдельно. Шнур огнепроводный. Капсюли-детонаторы — в железном ящике и в другом помещении, хранение раздельное, как по наставлению. Электрозапалов нет. Подрывная машинка затребована ещё в декабре — не прислана.
— Кто из взвода это всё умеет?