Алексей Воронков – Харбин (страница 14)
– Не приходилось… – коротко ответил тот.
– Так вот придётся, – достаточно жёстко проговорил председатель. – За последние годы там были сформированы десятки антисоветских подрывных центров из числа тех, с кем, собственно, вы когда-то и боролись. Глупцы! – неожиданно усмехнувшись, произнёс он. – На что они надеются?.. Что им удастся свергнуть советскую власть? Но ведь эта идея сегодня выглядит архиутопической, если учесть, что наша страна не стоит на месте… Она развивается, она становится сильной… Однако нам не нужна война. А эти люди к ней призывают… Сам собой напрашивается вопрос: как избавиться от этих подонков? Однако не мне вам рассказывать, что в этом случае нужно делать. Нет, я не стану сейчас говорить о деталях операции – об этом вам расскажет товарищ Артузов. Я знаю, вам уже доводилось работать с Артуром Христиановичем, так что в добрый путь! – улыбнулся Менжинский. – Впрочем, у меня ещё к вам будет личная просьба… – он снова порывается встать, но опять у него не хватает для этого сил. – А просьба такая… В Харбине обосновались пятеро негодяев, которых… – он делает паузу. – Которых партия считает своими врагами. Нет-нет, это не какие-то там известные деятели, – заметив в глазах Болохова немой вопрос, торопится объясниться он. – Это обыкновенные шарлатаны, но от них столько идёт сегодня вони! А нам это нужно? Вот я и прошу… Я прошу каким-то образом заткнуть им рты. Ну, не мне вас учить… – заключает он.
Это заявление явно не по душе старшему оперуполномоченному. Оно задевает его профессиональные чувства. Как же так! Ведь он опытный сотрудник, на его счету не одно громкое дело, а тут, понимаешь, ему предлагают ехать чёрте знает куда, чтобы заткнуть глотки каким-то там, как выразился шеф, шарлатанам. Но Менжинский как будто не замечает перемену в его лице.
– А знаете, почему именно вас я об этом прошу? – снова на Болохова смотрят эти внимательные и чуть воспалённые то ли от вечного недосыпа, то ли от прилипшей к человеку какой-то хвори глаза. Глаза умного человека, в глубинах которых пылает огнём вся эта великая современная история, которую невозможно было постичь умом. – Вы же художник, так?
– Бывший… – тут же поправляет его Болохов. – Впрочем, я даже не успел им стать – только учился…
– Тем не менее… – промокнув лицо носовым платком, произнёс председатель. – Вы были знакомы со многими питерскими художниками, так ведь? Насколько мне известно, вашим педагогом в академии был сам Василий Васильевич Кандинский…
При упоминании этой фамилии у Александра как-то нехорошо трепыхнуло в груди. Кандинский уже несколько лет жил в эмиграции, поэтому получалось, что прошлое Болохова так или иначе было связано с именем врага советской власти. Именно врага, потому как партия давно назвала русскую эмиграцию своим главным врагом. А он-то в своих анкетах писал, что чист перед партией, что у него с прошлым нет ничего общего, а тут получается, что его учителем был враг. Выходит, он врал, когда заполнял такие анкеты? Выходит, партия зря ему так доверяла?
– Товарищ Менжинский, но ведь это было так давно… При этом кто же знал, что тот человек окажется…
Он не договорил. Он просто не мог назвать своего любимого Василия Васильевича тем словом, о котором разве что грудной ребёнок не знал. Это было страшное слово, и даже не слово, а свинцовая пуля, которая находилась в постоянном полёте, отыскивая свою цель. «Враг!» звучало как «Пли!» Скажи так – и пуля тут же окажется в чьём-то сердце.
– Да-да, конечно… – подтвердил Менжинский. – И всё-таки, Александр Петрович, он был вашим учителем…
Снова трепыхнуло у Болохова в груди. На этот раз он испугался не за себя. Да неужто?.. Неужто его хотят заставить убить старика Кандинского? Но это же кощунство! Разве можно так?.. Это же имя! Это русская слава! Поднять на него руку – это то же самое, что поднять её на своего родного отца…
Менжинский, будучи человеком прозорливым, тут же по выражению лица Болохова догадался, о чём тот подумал.
– Успокойтесь голубчик, – просит он его. – Мы вовсе не собираемся мстить этому человеку. Да, он не принял советскую власть, но он не стал раздувать меха, попав за границу. Это я так, образно. Но вы меня понимаете… Я говорю о том, что он не занимается злопыхательством. Однако есть дичь помельче, а вот шума от неё как от настоящей… Я говорю о некоторых ваших бывших товарищах по академии, которым удалось обманным путём выехать за границу и не вернуться назад. Да бог с ними, пусть бы не возвращались, но зачем клеветать на советскую власть? Тут и без них шуму вокруг нас хватает… – Менжинский налил из графина в стакан воды и сделал глоток. – В общем, на днях меня вызвал товарищ Сталин и выговорил за то, что, выражаясь его словами, наша контора плохо реагирует на антисоветские выпады со стороны белой эмиграции… Вы, говорит, привыкли стрелять только по крупным мишеням, но этого недостаточно. Ведь существуют ещё и мелкие сошки, которые не меньше портят нам жизнь. Хватит, говорит, с этими клеветниками миндальничать… Подумаешь, великие ученики великих мастеров! Насрать, мол, на них. Мы своих, говорит, великих вырастим, а те пусть заткнутся. Так что вот такие дела… Ну как, Александр Петрович, вы готовы выполнить задание партии? – глядя Болохову прямо в глаза, спрашивает он.
Вот так, ничего нового: дальняя командировка, наган, очередная жертва. Сколько их уже на его счету! А сколько ещё будет?.. Ведь пока где-то в какой-то точке земного шара существуют люди с иными взглядами, с иными амбициями, партия и дальше будет требовать от чекистов решать эти вопросы репрессивными методами. Здесь два пути. Первый – это заманить потенциального врага на его бывшую родину, где дальнейшую его судьбу решит революционный суд. В случае же, если тот вариант не удастся, – просто уничтожить его. Увы, чаще приходится выбирать второй путь, потому что решать сверхзадачи бывает гораздо труднее, чем вытащить из кармана револьвер.
Но кто же на этот раз? Неужели и впрямь кто-то из моих знакомых? – удивляется Александр. Вот бы узнать, кто это… Впрочем, об этом ему скажут позже, а теперь он должен дать свой ответ товарищу Менжинскому. Но что он мог ответить ему? Сказать «нет», сославшись на то, что у него не поднимется рука на бывших своих товарищей, – значит, подписать себе приговор. Коль за дело взялся сам Сталин, о котором ходили недобрые слухи и которого многие считали причастным к смерти вождя, то дело точно пахнет керосином. Ладно, соглашусь, а там будь что будет. Сама жизнь подскажет ему правильный ответ. Но это будет последнее его задание. Всё, хватит. А то ведь чем дальше в лес, тем больше дров. Глядишь, скоро своих начнём стрелять. Вон ведь как передрались эти старые большевики после смерти Ильича! Каждому хочется занять его место. Раньше-то без партийных группировок не обходилось, а теперь и вовсе полный раздрай. Дошло до того, что Троцкого, этого второго после Ленина человека в партии, собираются вышвырнуть за границу. Ну, точно пауки в банке – не меньше. А что ещё будет?..
Болохов хорошо знает историю, и ему порой кажется, что Октябрьская революция в точности начинает повторять собой Великую французскую. Там тоже сначала рубили головы врагам, затем близким врагов, дальше соседям этих близких, а в конечном счёте на эшафот отправили поочерёдно самих вождей революции.
Нет, нельзя сказать, что Александр разочаровался в революции, однако в нём появилась некая внутренняя тревога, от которой уже трудно было избавиться. Хотелось с кем-то поделиться своими мыслями, но если ещё недавно люди открыто могли говорить о политике, то сейчас всех охватил непонятный страх. Видно, жёсткая линия партии, когда даже анекдоты про нынешнюю жизнь стали считаться актом саботажа и подрыва строя, сделала своё дело. Люди закрылись в своей скорлупе и боятся оттуда высунуться. Но ведь это неправильно! – хотелось кричать Болохову. Нужно указывать властям на их ошибки, иначе революция превратится в некоего монстра, который сам себя и сожрёт. Но разве для этого мы шли на баррикады, разве для этого раздували мировой революционный пожар? Нет, нет и нет!..
Вот об этом сейчас думал Болохов, пока не услышал голос Менжинского.
– Что с вами, Александр Петрович?.. Я вас спрашиваю, вы готовы выполнить задание самого товарища Сталина?
Оказывается, Менжинский пытался пробиться к нему своими вопросами, а он его не слышал.
– Простите, Вячеслав Рудольфович, я задумался, – и тут же: – Да, да, я постараюсь… Вы можете положиться на меня.
– Ну, вот и хорошо, – улыбнулся председатель. – Тогда я вызываю к себе начальника отдела контрразведки, – он снимает с телефонного аппарата трубку. – Пригласите-ка ко мне Артура Христиановича…
Глава третья
Гридасовы
1
Лизонька Гридасова не могла пожаловаться на отсутствие внимания к ней со стороны молодых людей. Поклонников прибавилось, когда она пришла на работу в управление «Русского общевоинского союза». До неё в личной канцелярии генерала Хорвата, служившей одновременно и его приёмной, работала машинисткой старушка, поэтому редко кто из посетителей надолго задерживался возле неё, но с приходом девушки всё изменилось. Теперь с утра до ночи здесь крутились молодые офицеры, всякого рода деловые люди, а ещё врачи, адвокаты, чиновники, которые приходили за высокой поддержкой генерала, заодно не упуская случая пофлиртовать с молодой машинисткой. Приходили и её товарищи из «Союза молодых монархистов», где она слыла одним из самых активных членов. Зная безотказный характер Лизоньки, её не оставляли в покое ни днём ни ночью. То её просили написать сценарий к очередному празднику, то организовать встречу с какой-нибудь знаменитостью, то ещё чего. Приходилось идти навстречу, а потом задерживаться допоздна в канцелярии, чтобы закончить работу. А работы хватало. Бумаги, исписанные разными почерками, от каллиграфически-убористого до размашистого и вовсе неразборчивого, несли со всех отделов, и она должна была всё это перепечатать. И не только перепечатать, но и отредактировать, потому что не все авторы текстов были людьми в полной мере грамотными, не все владели грамматикой и синтаксисом, не говоря уже об орфографии.